Лорд Дансени – Тень служанки (страница 9)

Глава VI,

В которой заходит речь о Гульваресе

В Башню за лесом слухи доходили нечасто, ведь это было последнее из жилищ человеческих на равнине; с одной стороны лес полностью отрезал Башню от общения с соседями, с другой стороны только самые стойкие слухи долетали до Башни на крыльях ветра через поля людей. Но теперь через поля к Башне неслось великое множество слухов, и в каждом звучало имя Гульвареса.

Гульваресом звали одного идальго: он владел небольшим участком земли в двенадцати милях от Башни, жил там в угрюмом старом замке и держал при себе двух оруженосцев. В Башне его знали по имени; знали и то, что он продает порою свиней на ярмарке в Арагоне и берет за них хорошую цену, ибо свиньи Гульвареса славились на всю округу.

Но теперь прослышали в Башне, будто герцог Тенистой Долины, разъезжая по стране, вознамерился переночевать в замке Гульвареса. И слух этот не заглох, как это нередко случается со слухами, долетевшими издалека через поля, но следом за ним приходили и другие, его подтверждающие. Поговаривали, будто герцог послал к Гульваресу гонцов с просьбой принять его под своим кровом через десять дней, когда он проедет этой дорогой, возвращаясь домой.

А надо сказать, что был это весьма могущественный вельможа и испанский гранд, второй по счету герцог Тенистой Долины: о его прославленном отце рассказывается в «Хрониках Родригеса». Он правил всеми этими густолистными землями, коими до того владел его отец, и среди многих прочих привилегий обладал бессрочным правом останавливать любую корриду в Испании, пока поднимается к своему месту, ежели изволил прибыть с опозданием; и для этого достаточно ему было просто воздеть левую руку после того, как один из его рыцарей протрубит в горн. Этим редкостным преимуществом он пользовался нечасто, но – таково было бесспорное право его самого и его потомков вовеки веков. Сплетни передавались из уст в уста – и вот уже весть о том, что столь знатный гранд навестит Гульвареса, быстро распространилась по всей округе и, как последняя волна иссякающего прилива, докатилась до крайнего поля и заплескалась у стен Башни близ Скалистого леса.

– Гонсальво, – промолвила сеньора Башни, обращаясь к супругу, – сдается мне, сеньору Гульваресу давно пора жениться.

– Это Гульваресу-то? – удивился сеньор Башни.

– Ему уже тридцать шестой год пошел, – напомнила сеньора.

– Но замок у него тесный да темный, – возразил ее супруг, – почитай что один только голый камень, и ничего больше. Кому захочется там с ним жить?

– Сам герцог Тенистой Долины намерен почтить замок визитом, – промолвила сеньора.

Воистину, об этом твердили все, кто только заговаривал о Гульваресе, а ныне говорили о нем многие – те, кто прежде о нем и думать не думал.

Сеньор Башни и Скалистого леса помолчал немного, размышляя про себя.

– Но Гульварес жаден и скуп, – промолвил он, – и потребует приданого, какого доброму христианину и взять-то негде.

– Не нам наказывать его за жадность, – возразила супруга. – А ежели кто не может дать за дочерью хорошего приданого, так, стало быть, придется ему обойтись без Гульвареса.

– Но ведь сундучок, который я приготовил для приданого Мирандолы, пуст, – объяснил сеньор Башни. – Я туда на днях заглядывал.

– Рамон-Алонсо наполнит его для нас, – заявила сеньора, веря в замысел своего супруга так же безоговорочно, как попервоначалу верил и он сам. При виде такой ее убежденности сеньор Башни поневоле задумался, а все ли в порядке с его планом. И, рассудив хорошенько, он ни слова не сказал супруге, но решил про себя, что пора бы снова воззвать к сыну.

С этой целью он кликнул Педро-садовника и отправил его с поручением к некоему отцу Хосе, жившему неподалеку. Ибо сеньор Башни надумал прибегнуть к помощи священника, чтобы написать письмо Рамону-Алонсо, ибо посчитал, что невместно ему по такому пустячному случаю самому браться за перо, а надо сказать, что искусство письма он изучал давным-давно. Но еще до прихода отца Хосе сеньор Башни позвал Мирандолу и побеседовал с ней в той же самой комнате, где имел долгий разговор с сыном, – в той самой комнате, где по стенам висели рогатины для охоты на кабанов.

– Мирандола, – промолвил он, – в один прекрасный день ты, понятное дело, станешь мужней женой; тебе минул пятнадцатый год, а ведь нередко случается так, что на тех, которые не пошли замуж, пока могли, никто уже не позарится, и просидят они старыми девами до скончания дней своих. А теперь скажи, что ты думаешь о соседе нашем Гульваресе? Поговаривают, что он весьма недурен собою!

На краткий миг в глазах Мирандолы вспыхнул словно бы грозовой сполох – так блистают в небе отсветы отдаленных молний. А затем девушка снова улыбнулась.

– Что я думаю о Гульваресе? – повторила она.

– Да, – кивнул сеньор Башни. – Гульварес, пожалуй, самую малость скуповат, – быстро добавил он, поймав взгляд дочери, – но есть грехи и похуже этого, куда похуже, если это вообще грех, что, кстати, еще не доказано; я обязательно спрошу у отца Хосе, спрошу сегодня же. Я так про себя думаю, что это не грех, а всего-то навсего простительная слабость. Но мы спросим, мы всенепременно спросим.

– Как вам будет угодно, батюшка, – обронила она.

– Стало быть, он тебе мил, – отозвался отец. – С виду он ничего себе; не так давно сразу две женщины назвали его красавчиком. Кроме того, он в дружбе с герцогом Тенистой Долины.

– Пока еще он мне не мил, – отозвалась девушка. – Но может статься, если он приедет…

– Да-да, – закивал отец, – он всенепременно приедет к нам в гости.

– Если он приедет вместе со своим другом… – продолжала Мирандола.

– Об этом мы его просить не вправе, – с мягким упреком промолвил отец. – Не может же он привезти к нам в гости самого герцога!

– Значит, герцог ему никакой не друг, – парировала Мирандола.

Вот так небрежно отмахнулась она от Гульвареса, на которого с восторженным интересом взирала вся округа!

Сеньор Башни поднял было руку, чтобы угомонить строптивицу, пока подбирает он подобающие слова для упрека и назидания. Когда же не нашел он подобающих слов, дабы объяснить дочери, как она заблуждается, и однако ж надо было сказать хоть что-нибудь, он пообещал, что обсудит это дело с Гульваресом, – а ведь ничего подобного он изначально говорить не собирался! А после посовещался он с супругой, и не нашли они веской причины, чтобы отказать в этой необычной прихоти своей темноволосой дочке; и в конце концов решили уступить ей, рассудив, что так оно будет лучше, хотя обоих страшило прибытие этого могущественного вельможи, этого высокопоставленного испанского гранда, светлейшего и прославленного герцога Тенистой Долины, – если, конечно, он и впрямь соизволит приехать.

А тут и отец Хосе подоспел. Он отшагал никак не больше мили, но изрядно запыхался – так спешил он исполнить повеление сеньора Башни, притом что былую стройность давно утратил, – и повлажневшая, блестящая тонзура его словно бы лучилась теплым светом. Отец Хосе всегда утверждал, что духовное превыше всего, и неусыпно радел о торжестве духа на сей грешной земле. Во имя этой цели он всегда не мешкая повиновался приказам сеньора Башни, который в своей небольшой вотчине на окраине леса обладал всей полнотой земной власти, и отец Хосе уповал обратить эту власть на служение Небу. Поэтому и прибежал он бегом.

– Чем могу я услужить тебе? – спросил он.

Сеньор Башни указал гостю на стул.

– Давным-давно, – промолвил старик, – я изучил искусство письма, чтобы, буде возникнет к тому повод, мог я воспользоваться пером.

– Воистину то благородное искусство, – похвалил отец Хосе. – Хорошо поступил ты, с ним ознакомившись.

– Однако ж повода так и не возникло, – продолжал хозяин. – Посему перо мое по большей части пребывало в бездействии, вот разве что случалось мне праздно поводить им туда-сюда – дабы полюбоваться на чернильные разводы. Словом, за недостатком практики пишу я медленно, а ты всякий день употребляешь перо на святое дело, так что в твоей руке ходит оно споро – надо думать, так же быстро, как мысль.

– Жалкое перо в старческой руке, всего-то навсего, – вздохнул отец Хосе, – но уж какое есть…

– Так вот, надобно мне написать письмо со всей поспешностью, – продолжал сеньор Башни, – и полагаю я, что для этого твое перо подходит лучше любого другого; и ежели станешь ты выводить буквы, а я – говорить, то дело мы в два счета сладим.

– Со всей моей охотой, – заверил отец Хосе: он уже успел отдохнуть и отдышался немного, посидев на стуле. – Со всей моей охотой!

И снял он с пояса роговую чернильницу, и достал из-под рясы пергаментный свиток, обернутый вокруг пера, ибо все эти принадлежности носил он с собою, и, как только сеньор Башни одолжил ему нож, отец Хосе в мгновение ока заточил перо, и расщепил его, и можно было приступать. Святой отец разложил эти вещи на столе, и обмакнул перо в чернила, и уже приготовился записывать, да только Гонсальво нужных слов еще не надумал. Ибо вот в чем была загвоздка с этим самым письмом: сеньор Башни желал внушить сыну, чтобы тот занимался с удвоенным усердием, – и отец Хосе, конечно же, улыбнулся бы такому наставлению, и просиял бы, порадовавшись в душе, да только ведь Рамон-Алонсо занимается не чем иным, как Черной Магией, причем ради получения не просто денег, но презренного металла, сиречь золота, – прямиком из рук Сатаны, как, чего доброго, подумает отец Хосе! И как бы этак попросить, чтобы сколько-нибудь этого презренного металла было безотлагательно выслано домой ради благой цели – дабы дочь благополучно сочеталась священными узами брака! – и не ужаснуть святого отца, открыто сославшись на способ получения золота? Тут надобно поразмыслить; тут придется поломать голову! Но вот заговорил сеньор Башни, и перо отца Хосе забегало по пергаменту вдогонку за словами: