Лорд Дансени – Рассказы трех полушарий (страница 6)

– Картошка, – протянул Йон, кузнец.

– Картошка, – повторил Уилли Лош.

И, услышав сомнение в их голосе, старик вздрогнул и застонал.

– Картошка, говоришь? – переспросил сын почтальона; все трое привстали со своих мест, пытаясь сквозь мокрую мешковину разглядеть содержимое мешка.

И, судя по ярости старика, я должен сказать, что, если бы не жуткая ночь, которую он провел в пути, и не тяжесть, которую он волок издалека, если бы не пронизывающий октябрьский ветер, он сражался бы с кузнецом, плотником и сыном почтальона, со всеми троими, пока не отогнал бы их подальше от своего мешка. И теперь, промокший и усталый, он тем не менее дрался как следует.

Я, без сомнения, мог бы вмешаться, но никто из троих не собирался причинять зло этому пришедшему издалека путнику, их просто возмутила его скрытность, ведь они угостили его пивом; для них это было все равно что не открыть отмычкой самый простой шкаф. Меня же на привычном стуле удерживало любопытство, оно же не позволило мне вступиться за старика, потому что его скрытность, и ночь, когда он появился, сам час его прибытия, да и вид мешка – все это подсказало мне, чтó он тащит, задолго до того, как это стало ясно кузнецу, плотнику и сыну почтальона.

Но вот они обнаружили изумруды. Огромные изумруды, величиной больше лесного ореха, и их были сотни и сотни. Старик всхлипнул.

– Ладно-ладно, мы ведь не воры, – сказал кузнец.

– Мы не воры, – повторил плотник.

– Не воры, – подтвердил сын почтальона.

С выражением дикого ужаса старик снова завязал мешок, хныча над своими изумрудами и украдкой поглядывая вокруг, словно то, что его тайна раскрыта, было невероятно страшно. А потом они попросили его дать им по изумруду каждому, всего по одному большому изумруду каждому из них, ведь они угостили его кружкой пива. И, видя, как он, сгорбившись над мешком, вцепился в него пальцами, можно было бы решить, что он жадина, если бы не застывший на его лице ужас. Мне приходилось видеть людей, встречавших смерть с меньшим страхом.

И они взяли по изумруду, все трое, каждый по большому изумруду, а старик безнадежно сопротивлялся, пока не увидел, что три изумруда у него пропали, потом рухнул на пол жалкой промокшей кучей тряпья и зарыдал.

Примерно в это время я услышал далеко на ветреной дороге, по которой был принесен этот мешок, сначала слабый, затем все громче и громче, стук копыт хромого коня. Чок-чок-чок и стук разболтавшейся подковы, звук шагов коня, слишком слабого для того, чтобы скакать в такую ночь, слишком хромого для того, чтобы вообще его использовать.

Чок-чок-чок. И вдруг старый путник услышал эти звуки, услышал сквозь собственные рыдания, и сразу, вплоть до губ, побелел. Внезапный испуг, заставивший его побледнеть, тут же проник в сердца тех, кто был рядом. Они забормотали, что это была всего-навсего игра, они шепотом принесли извинения и спросили его, в чем дело, но, казалось, не ждали ответа. Слезы старика моментально высохли, сам он не сказал ни слова, только сидел с застывшим взглядом, являя собой живое воплощение ужаса.

Конский топот все приближался.

И, увидев на лице старика это выражение, заметив, как его ужас растет по мере того, как зловещий топот приближается, я понял, что дело плохо. Взглянув в последний раз на эту четверку, я увидел старика, сраженного ужасом, рядом с его мешком, и остальных, сгрудившихся вокруг него и сующих назад эти огромные изумруды, и, несмотря на жуткую погоду, выскользнул с постоялого двора.

Резкий ветер свистел у меня в ушах, а совсем рядом в темноте двигался конь – чок-чок-чок.

Как только глаза привыкли к темноте, я увидел склонившегося к шее коня человека в огромной шляпе, с длинной шпагой в потертых ножнах; медленно приближаясь на своем хромом коне к постоялому двору, он казался чернее ночи. Был ли он владельцем изумрудов, и кто он был вообще, и почему он ехал верхом на хромом коне в такую скверную ночь, я не стал выяснять, а поспешил прочь, в то время как фигура в черном рединготе большими шагами приближалась к двери.

И больше никто никогда не видел ни странника, ни кузнеца, ни плотника, ни сына почтальона.

Старое коричневое пальто

Мой друг мистер Дуглас Эйнсли[6] пересказал мне эту историю, некогда услышанную от сэра Джеймса Барри[7]. А история – или, во всяком случае, небольшая ее часть – такова.

Один человек, будучи за границей, забрел как-то на аукцион. Думается, дело происходило во Франции, потому что цену предлагали во франках. Продавали там подержанную одежду – и он из праздной прихоти неожиданно для себя самого принялся торговаться за старое пальто. Какой-то покупатель все набавлял и набавлял цену, но наш герой не сдавался. Цена росла и росла, и наконец с последним ударом молотка старое пальто досталось ему за двадцать фунтов. Забирая пальто, он встретился глазами с конкурентом: тот просто-таки кипел от ярости.

Вот, собственно, и вся история. «Но что же было дальше и почему проигравший покупатель так разъярился?» – спросил меня мистер Эйнсли. Я тотчас же навел справки в надежных источниках и выяснил, что человека, приобретшего пальто столь любопытным образом, звали Питерс и что он унес покупку из тесного и низкого полутемного аукционного зала на берегу Сены в гостиницу на улице Риволи. Там он внимательно осмотрел свое приобретение – светло-коричневое пальто с фалдами, – снова и снова к нему возвращаясь весь день и едва ли не все следующее утро, – и так и не понял, с какой стати и по какой причине потратил двадцать фунтов на такую рухлядь. А ближе к полудню в его гостиную, окна которой выходили на Тюильрийский сад[8], ввели того самого взбешенного конкурента.

Мрачный и рассерженный, он молча стоял и ждал, пока не уйдет коридорный. Только тогда он заговорил, звонко и отрывисто, и слова его шли из самой глубины души.

– Как вы только посмели у меня выиграть?

Звали его Сантьяго. В течение нескольких бесконечно долгих минут Питерс ничего не мог сказать себе в оправдание: он понимал, что прощения ему нет. Наконец, смущенно и неубедительно, понимая всю слабость такого довода, Питерс пробормотал, что мистер Сантьяго мог бы при желании и перебить его ставку.

– Еще чего, – фыркнул незнакомец. – Не хватало еще, чтобы весь город был в курсе! Пусть все останется между мною и вами. – Он помолчал – и добавил в своей исступленной, отрывисто-грубой манере: – Тысяча фунтов, не больше.

Ошарашенный Питерс кивнул, положил в карман тысячу фунтов и, извиняясь за причиненное по нечаянности неудобство, собирался уже проводить странного гостя к выходу. Но Сантьяго опередил его: схватил пальто и был таков.

Весь день Питерс горько упрекал себя – как говорится, задним умом крепок, да что толку! Почему он так бездумно выпустил из рук предмет одежды, который играючи принес ему тысячу фунтов? Чем больше он об этом размышлял, тем яснее понимал, что проморгал уникальную возможность многообещающей спекулятивной инвестиции. В людях он, пожалуй, разбирался лучше, чем в тканях; и, хотя он не мог взять в толк, с какой стати старое коричневое пальто стоит целую тысячу фунтов, в нетерпеливом желании конкурента заполучить его Питерс усматривал ценность не в пример бóльшую. Весь вечер он сокрушался об упущенных возможностях, всю ночь его грызло раскаяние, и едва забрезжил день, как Питерс кинулся в гостиную проверить, на месте ли визитная карточка Сантьяго. Да, вот она – аккуратная, надушенная carte de visite с парижским адресом Сантьяго в уголке.

Тем же утром он наведался по указанному адресу и обнаружил, что Сантьяго сидит за столом, заставленным химическими реактивами и увеличительными стеклами, и внимательно изучает расстеленное прямо перед ним старое коричневое пальто. Питерсу показалось, что вид у Сантьяго изрядно озадаченный.

Сразу перешли к делу. Питерс был богат и предложил Сантьяго назвать свою цену; смуглый коротышка признал, что испытывает финансовые затруднения, и согласился продать пальто за тридцать тысяч фунтов. Стороны немного поторговались, сбили цену, и старое коричневое пальто снова перешло из рук в руки за двадцать тысяч фунтов.

И пусть тот, кто склонен поставить мой рассказ под сомнение, вспомнит, что в Сити, как скажет вам любой респектабельный учредитель акционерного общества, двадцать тысяч фунтов едва ли не всякий день инвестируются с куда меньшей доходностью, чем в старое пальто с фалдами. И, какие бы сомнения ни испытывал мистер Питерс в тот день относительно разумности такого капиталовложения, перед ним лежала осязаемая прибыль – нечто такое, что можно пощупать и увидеть своими глазами – а ведь тому, кто вкладывается в золотые прииски и прочие «элитные предприятия», об этом зачастую остается только мечтать! Однако ж дни шли, старое пальто новее не становилось, никаких чудесных свойств не проявляло и пользы от него не предвиделось – оно все больше и больше походило на самое обыкновенное старое пальто, – и Питерс начал было сомневаться в собственной дальновидности. Неделя еще не закончилась, а Питерс уже весь извелся. И тут однажды утром вернулся Сантьяго. И сказал, что из Испании нежданно-негаданно приехал один его друг, готовый одолжить ему денег; и не согласится ли Питерс перепродать пальто за тридцать тысяч фунтов?