Лорд Дансени – Рассказы трех полушарий (страница 8)

Прошло уже несколько лет с тех пор, как некий поэт, посетивший эту страну, плававший по Ианну на торговом судне под названием «Речная птица» и благополучно вернувшийся в Ирландию, описал свое чудесное путешествие в рассказе «Праздные дни на Ианне». Эта удивительная повесть попала в сборник, который мы назвали «Рассказы сновидца», где ее и сейчас можно отыскать вместе с другими, не менее интересными историями, вышедшими из-под пера того же поэта.

Но шло время, и манящая красота реки и приятные воспоминания о товарищах-корабельщиках вызвали в душе поэта настоятельное желание совершить еще одно путешествие за пределы полей, которые мы знаем, и вновь побывать в пойме Ианна. Однажды случилось так, что, свернув на Проходную улицу, которая ведет от набережной Виктории к Стрэнду и которую и вы, и я обычно даже не замечаем, поэт отыскал дверь, что ведет в Страну Грез.

За последнее время лорд Дансейни уже дважды входил в эту дверь на Проходной улице и попадал в Долину Ианна – и каждый раз возвращался оттуда с новой историей. В одной из них рассказывается о его поисках «Речной птицы», в другой – о могучем охотнике, отомстившем за разрушенный Педондарис, где капитан легендарного судна некогда швартовал свой парусник, чтобы торговать в городе. Для тех, кто прочтет эти две истории, но ничего не слышал о самом первом путешествии поэта за пределы полей, которые мы все хорошо знаем, издатель воспроизводит здесь рассказ «Праздные дни на Ианне».

История первая: праздные дни на Ианне

Вышел я через лес к берегу Ианна и нашел там, как и было предсказано, корабль «Речная птица», готовый сняться с якоря.

Скрестив ноги, сидел на белой палубе капитан, рядом лежал ятаган в изукрашенных каменьями ножнах, трудились матросы, разворачивая быстрые паруса, которым предстояло вывести корабль в среднее течение Ианна. Все распевали покоящие дух старинные песни. И вечерний ветер, низводящий прохладу с заснеженных просторов горного обиталища далеких богов, внезапно – как добрые вести встревоженный город – наполнил паруса, подобные крылам.

Так вышли мы на стрежень, где матросы опустили большие паруса. А я пошел поклониться капитану и расспросить о чудесах и явлениях людям святейших богов его земли, где бы она ни лежала. И капитан отвечал, что родом он из прекрасного Белзунда и поклоняется богам тишайшим и смиреннейшим, редко насылающим голод или гром и легко удовлетворяющимся малыми битвами. А я рассказал, что прибыл из Ирландии, что в Европе, а капитан и матросы смеялись, говоря: «Нет таких мест во всей Земле Грез». Когда они перестали смеяться, я разъяснил, что фантазия моя любит витать в пустыне Куппар-Номбо, близ прекрасного голубого города Голтоты Проклятой. Этот город по всем границам охраняется волками и тенями волков и долгие-долгие годы остается безлюдным и пустынным из-за проклятия, которое однажды в гневе бросили боги, да так и не сумели отозвать. А иногда грезы уносят меня в далекий Пунгар-Вис, красностенный город с бьющими фонтанами, который ведет торговлю с Островами и Тулом. Когда я закончил речь, они одобрили обитель моей мечты и сказали, что городов таких никогда не видели, но вообразить их вполне способны. Остаток вечера я торговался с капитаном о сумме, какую заплачу за путешествие, ежели Бог и речная волна благополучно доставят нас к утесам у моря, которые называются Бар-Вул-Ианн, Врата Ианна.

И вот село солнце, и все краски мира и небес слились с ним в общем празднестве и одна за другой ускользнули перед неминуемым наступлением ночи. Попугаи улетели домой в джунгли, тянувшиеся по обоим берегам, ряды обезьян, нашедшие безопасный приют на высоких ветвях деревьев, притихли и заснули, жуки-светляки в лесных глубинах засновали вверх и вниз, и огромные звезды вышли, мерцая, взглянуть на воды Ианна. Тогда матросы зажгли фонари, развесили по всему кораблю, и свет засверкал на поверхности стремительной ослепленной реки, и утки, кормившиеся по болотистым берегам, вдруг поднялись ввысь, описали большие круги высоко в воздухе и, взглянув на далекие плесы Ианна и белый туман, мягко укрывший джунгли, сели обратно на свои болота.

Матросы на палубах по очереди опускались на колени и молились. Пять-шесть матросов стояли на коленях бок о бок – вместе молились только люди разной веры, и ни к одному богу не было обращено сразу две молитвы. Как только какой-нибудь матрос завершал молитву, на его место заступал единоверец. Так стояли они на коленях, склонив головы под трепещущим парусом, а среднее течение реки Ианн уносило их вперед к морю, а молитвы их поднимались вверх и возносились к звездам. А за спинами молящихся на корме корабля рулевой громко повторял молитву рулевого, одну для всех его собратьев любой веры. А капитан молился своим тишайшим богам, богам, благословляющим Белзунд.

Я чувствовал, что и мне следовало бы помолиться. Но не хотел я молиться Богу-ревнителю там, где смиренно взывали к бренным ласковым богам, каких любят язычники; потому напомнил я себе о преисподней Нуганота, которого давным-давно оставили люди джунглей, забытого и одинокого; ему я и помолился.

Внезапно на нас опустилась ночь, как опускается она и на всех возносящих вечернюю молитву, и на всех пренебрегающих вечерней молитвой; и все же молитвы успокаивали наши души, когда вспоминали мы о грядущей Великой Ночи.

Так Ианн величественно тек вперед, ибо воды его ликовали, принимая талый снег, который приносил ему Полтиад с Холмов Хапа; и потоки переполняли Марн и Мигрис; и доставил он нас в помнящие былое могущество Киф и Пир, и увидели мы огни Гуланзы.

Скоро все заснули, и не спал лишь рулевой, удерживая корабль в среднем течении Ианна.

С восходом солнца затих рулевой, который песней подбадривал себя в одинокой ночи. Все сразу же проснулись, и другой моряк встал к рулю, и рулевой заснул.

Мы знали, что скоро подойдем к Мандаруну. Мы поели, и Мандарун появился. Капитан отдал команду, и матросы снова поставили большие паруса, и корабль повернул и вошел в гавань под красными стенами Мандаруна.

Потом матросы сошли на берег и стали собирать фрукты, а я в одиночестве направился к вратам Мандаруна. Снаружи ютилось несколько хижин, где жили стражи. Страж с длинной седой бородой стоял в воротах, вооруженный ржавой пикой. Он был в больших очках, запорошенных пылью. За воротами виднелся город. Мертвый покой был разлит в нем повсюду. Дороги казались нехожеными, пороги домов поросли густым мхом; на рыночной площади, прилепившись друг к другу, лежали спящие. Запах ладана – ладана и мака-опия – доносился из-за ворот, и слышалось там отдаленное эхо колокольного звона. Я обратился к часовому на языке жителей берегов Ианна:

– Почему все спят в этом тихом городе?

Он отвечал:

– Нельзя задавать вопросы в воротах города, дабы не разбудить горожан. Ведь когда городской люд пробудится, боги умрут. А когда боги умрут, люди не смогут спать.

И я стал спрашивать его, каким богам поклоняется город, но он поднял пику, потому что здесь нельзя спрашивать. Тогда я покинул его и отправился обратно на «Речную птицу».

Белые шпили выглядывали из-за красных стен, крыши зеленели медью; слов нет – Мандарун был прекрасен.

Когда я вернулся на «Речную птицу», матросы уже были там. Вскоре мы снялись с якоря, и поплыли дальше, и снова вышли на середину реки. И солнце сейчас приближалось к зениту, и на реке Ианн настигла нас песнь тех мириад певчих, которые свитой сопровождали солнце в его ходе вокруг мира. Мелкие твари с множеством ножек легко распластывали дымчатые крылышки на воздухе, как человек раскидывает локти на перилах балкона, распевали ликующие хвалы солнцу, или же стройно двигались в воздухе, колыхаясь в сложном и быстром танце, или уворачивались, давая путь падающей капле воды, которую ветерок стряхнул с орхидеи, охлаждая воздух и толкая ее перед собой, пока она летела к земле; а тем временем распевали они триумфальную песнь!

– Ведь этот день наш, – говорили они, – и будь что будет: извлечет ли из болот других нам подобных великий и священный отец Солнце, либо весь мир сгинет сегодня вечером.

Пели все, чьи звуки слышит человеческое ухо, и все – большинство! – чьих звуков не знает человеческое ухо.

Для них дождливый день оказался страшнее войны, опустошающей континенты за мимолетную жизнь одного человека.

Огромные ленивые бабочки выползли из темных и влажных джунглей полюбоваться солнцем и порадоваться. Они танцевали – нехотя, отдаваясь движению воздуха, как танцует надменная королева далеких завоеванных земель, величественная в нищете и изгнании, – танцует где-нибудь в цыганском таборе ради куска хлеба, не поступаясь гордостью и не делая лишнего шага.

Бабочки пели о диковинных разноцветных вещах, багряных орхидеях, и забытых розовых городах, и об ужасных красках умирающих джунглей. Голоса их не различало человеческое ухо. Так реяли они над рекой, порхая из леса в лес, и с их великолепием соперничала враждебная красота птиц, которые бросались им вслед. А иногда устраивались они на белых восковых цветах растения, которое стелется и вьется вокруг лесных деревьев; и их пурпурные крылья полыхали на огромных цветах, подобно тому, как (когда караваны идут из Нурла в Тайс) полыхают на снегу переливчатые шелка, расстилаемые ловкими купцами на удивление обитателям высоких Холмов Нура.