Лорд Дансени – Рассказы трех полушарий (страница 12)

– Покажите же мне дорогу к домам, – сказал я, – что стоят на краю полей, которые мы знаем.

– Я не уверен, что смогу это сделать, – пробормотал он.

– Тогда, – сказал я, – отпустите мне товар, который мне нужен.

Это заставило его опомниться.

– Вам нужно выйти через заднюю дверь и повернуть направо, – сказал сновидец и открыл старую потемневшую дверь в стене, через которую я тотчас вышел, а он, сопя и отдуваясь, снова затворил ее за мной.

Задняя стена лавки была немыслимо, невероятно древней. На полусгнившей вывеске я разглядел старинные буквы, гласившие: «Здесь дозволяется продавать мех горностая и серьги из нефрита». Солнце садилось, и его косые лучи играли на маленьких золотых шпилях, торчавших над крышей, которая когда-то была крыта соломой – и удивительной соломой. Впрочем, вся Проходная улица, увиденная с изнанки, выглядела незнакомой и странной. Тротуар, правда, ничем не отличался от изрядно надоевших мне тротуаров Лондона, мили и мили которых лежали по другую сторону домов, но проезжая часть улицы поросла молодой, несмятой травой, среди которой пестрели цветы столь прекрасные, что они приманивали с огромной высоты стайки легкокрылых мотыльков, летевших своим путем, а куда – мне неведомо. Тротуар на другой стороне улицы тоже был замощён, однако никаких домов там не было, а что было вместо них, я не стал смотреть, потому что сразу повернул направо и пошел вдоль Проходной улицы; и так я шел, пока не добрался до лужаек и садов, примыкавших к аккуратным, чистеньким домикам, которые я искал. Из этих садов выглядывали крупные цветы; они росли, вытягивались буквально на глазах, словно замедлившие свой полет «римские свечи», и вдруг раскрывали свои большие пурпурные чашечки. Стоя на шестифутовых стеблях, цветы негромко напевали странные песни, а рядом с ними вырастали, тянулись вверх другие и тоже распускались, и тоже принимались петь. И пока я стоял в саду, из задней двери своего домика вышла какая-то очень старая ведьма и направилась ко мне.

– Что это за чудесные цветы? – сказал я.

– Тише! Тише!.. – прошипела она в ответ. – Я как раз укладываю поэтов спать, а эти цветы – их сны и грезы.

И, понизив голос, я спросил:

– Что за удивительные песни они поют?

А ведьма ответила:

– Молчи и слушай.

Я прислушался и понял, что цветы поют о моем детстве и о тех вещах, которые случились со мной так давно, что я совершенно о них позабыл и вспомнил, лишь услышав волшебную песнь цветов.

– Почему они поют так тихо? – снова спросил я.

– Мертвые голоса, – сказала старуха. – Мертвые голоса…

И, повернувшись к своему домику, она еще несколько раз повторила эти слова, но совсем тихо, боясь ненароком разбудить поэтов.

– Пока они живы, – добавила она, – они спят очень плохо и не крепко.

На цыпочках я прокрался за ней в маленькую комнатку на верхнем этаже, глядя из окон которой в одну сторону мы видим знакомые нам поля, а глядя в другую – те горы и холмистые равнины, которые я искал и которые так боялся не найти. И конечно, я сразу стал смотреть на волшебные горы, на которых еще горели красные отблески заката, и на лиловых склонах сверкали языки лавин и ледников, величественно сползавших вниз с изумрудных ледяных вершин; и виднелась меж серо-голубыми скалистыми отрогами, чуть выше аметистового утеса, древняя дорога – перевал, за которым уже можно было различить Страну Грез.

Все было тихо в комнате, в которой спали поэты, когда я снова спустился вниз. Старая ведьма сидела подле стола и при свете лампы вязала великолепный зеленый с золотом плащ для короля, который был мертв вот уже почти тысячу лет.

– Есть ли какая польза мертвому королю, – спросил я, – от этого плаща, который ты вяжешь ему из зеленых и золотых нитей?

– Кто знает? – ответила ведьма.

– Экий глупый вопрос!.. – вставил старый черный кот, который, свернувшись клубком, лежал возле пляшущего в очаге огня.

Звезды уже зажглись над этим романтическим краем, когда я вышел из жилища ведьмы, и ночные светляки встали на стражу в садах вокруг домов. И, повернувшись, я медленно побрел к проходу между серо-сизыми горами.

Когда я наконец приблизился к нему, аметистовый склон чуть ниже перевала уже заиграл красками, хотя утро еще не наступило. Я слышал далекий гром и время от времени замечал, как в глубокой пропасти подо мной вспыхивают золотом драконы, созданные гением мастеров-ювелиров Сирду и оживленные ритуальными молитвами заклинателя Амарграрна. А на утесе напротив – на самом краю (опасно близко к краю, подумалось мне) – я увидел дворец из слоновой кости, принадлежащий Сингани – могучему и славному охотнику на слонов; в окнах дворца светились крохотные огоньки, и я понял, что рабы уже встали и, протирая слипающиеся глаза, принимаются за повседневные дела и заботы.

Но вот первый луч солнца осветил этот мир. Другим – не мне – следовало бы описывать, как он согнал с аметистового утеса тень высившейся напротив горы, как пронзил дымчато-фиолетовую толщу скалы на мили в глубину и как радостно заиграли в ответ разбуженные краски, бросая красноватый отсвет на стены дворца из слоновой кости, в то время как далеко внизу, в бездне, золотые драконы по-прежнему резвились во тьме.

Потом из дверей дворца вышла юная рабыня и высыпала в пропасть полную корзину сапфиров. Когда же день окончательно заявил о себе, озарив светом вершины гор, а переливчатое аметистовое пламя залило, затопило бездонную пропасть, тогда проснулся во дворце охотник на слонов и, сняв со стены свое страшное копье, вышел через ворота, что ведут в поля, чтобы отомстить за Педондарис.

Тогда я окинул взглядом Страну Грез и заметил, что тонкая пелена белесого тумана, который никогда не рассеивается полностью, понемногу редеет в свете утра. Над ней, подобно островам, вздымались Холмы Хапа, и я разглядел и медный город – древнюю, покинутую Бетмору, и Утнар-Вехи, и Киф, и Мандарун, и прихотливо петляющий Ианн. Я скорее угадал, чем увидел, горы Хиан-Мин – безмятежные древние вершины которых столь величественны, что по сравнению с ними кажутся обыкновенными холмами сгрудившиеся у их подножий округлые Акроктианские горы, приютившие, как я помнил, города Дурл и Дуц. Яснее же всего мне был виден древний лес, пройдя которым незадолго до новолуния к Ианну можно застать стоящую у берега «Речную птицу», согласно пророчеству в течение трех дней ожидающую здесь пассажиров. И поскольку луна как раз была на ущербе, я начал поспешно спускаться к реке от седловины в серо-голубых горах, – спускаться по тропе эльфов, что ровесница сказке, – и вскоре достиг лесной опушки. И как ни черна была темнота, что царила под пологом этого леса, еще чернее были твари, что обитали в ней. Очень редко случается, что они хватают сновидца, путешествующего по Стране Грез, и все же я не смог удержаться и побежал, ибо если кто-то или что-то уловит дух человека в Стране Грез, его тело остается в живых еще много лет и успевает хорошо узнать тех тварей, которые терзают и рвут его душу где-то очень далеко, – узнать, увидеть выражение их маленьких глазок и почувствовать смрад их дыхания. Именно поэтому поле для прогулок в Хенуэлле[12] сплошь исчерчено тропинками, протоптанными не знающими покоя ногами.

Наконец я достиг широкого, как моря, потока – это и был гордый, величественный, огромный Ианн, в который именно в этом месте впадало множество рек и ручьев, текущих из неведомых краев, – притоков, воды которых Ианн нес дальше, напевая свою собственную песню. И с той же песней он легко подхватывал и плавник, и целые деревья, вывороченные бурями в далеких лесах, где никто никогда не бывал, но ни на самой реке, ни у старого причала на берегу не было никаких следов того корабля, который я так хотел увидеть.

Здесь я построил шалаш из длинных и широких листьев волшебной травы и, питаясь мясом, что растет на дереве таргар, ждал три дня. И каждый день, с утра до вечера, мимо меня текла своим извилистым путем река, и по ночам пела над водой птица толулу, а у светляков не было иной заботы, кроме как виться надо мной облаком ярких искр, и ничто не тревожило поверхность Ианна днем, ничто не пугало толулу ночью. Каких только тревожных дум я не передумал, беспокоясь о корабле, который я искал, о его дружелюбном капитане, что был родом из прекрасного Белзунда, и о его веселых матросах из Дурла и Дуца; днями напролет я высматривал их на реке, а по ночам напряженно прислушивался к малейшему шуму, пока танец светляков не убаюкивал меня. Но только трижды за все ночи птица толулу, испугавшись чего-то, переставала петь, и все три раза я, вздрогнув, просыпался, но, не видя никакого корабля, догадывался, что ночного певца потревожил рассвет. Эти удивительные рассветы на Ианне вспыхивали над горами как зарево – словно там, в какой-то стране за горой некий волшебник с помощью колдовства сжигал в медной ступке крупные аметисты. В полной тишине я взирал на эти рассветы, ибо в этот час все птицы благоговейно молчали, и, лишь когда над горами показывалось солнце, все они принимались петь и щебетать на разные голоса, и только толулу крепко засыпала до первых звезд.

Я мог бы прожить там долго, но на третий день мною овладел приступ одиночества, и я отправился осмотреть то место, где впервые увидел стоящую на якоре «Речную птицу» и ее бородатого капитана. И, глядя на скопившийся в заливе черный ил и вспоминая команду веселых матросов, которых я не видел почти два года, я вдруг заметил в грязи остов какого-то корабля. Столетия частично обратили его в труху, частично спрятали в ил, так что над поверхностью виднелся только нос древнего судна, на котором едва проступала стершаяся надпись. Медленно, с трудом я прочел название корабля… Да, это была «Речная птица». И тогда я понял, что, хотя в Ирландии и в Лондоне прошло меньше двух лет, над Ианном пролетели века, превратившие знакомый мне корабль в груду гнилых досок и давно уже укрывшие землей кости самого молодого из моих друзей, который так часто пел мне о Дурле и Дуце или рассказывал легенды о драконе Белзунда. И случилось это потому, что за пределами ведомого нам мира бушует самый настоящий ураган столетий и лет, слабое эхо которого даже при полном безветрии касается – хотя и очень жестоко – наших полей.