Лорд Дансени – Рассказы трех полушарий (страница 11)

Даже дети кочевников умели делать удивительные вещи. Когда кто-нибудь из них сталкивался с ребенком из Нена, они молча изучали друг друга серьезным взглядом, а потом маленький кочевник медленно доставал из тюрбана живую рыбу или змею. А дети из города не могли ответить ничем подобным.

Очень хотелось мне остаться и послушать их гимн – приветствие ночи, которому вторили волки на вершинах Млуна, но пришло время снова сниматься с якоря, чтобы капитан мог вернуться от Бар-Вул-Ианна на волне прилива. Потому мы вернулись на борт и продолжили путь вниз по Ианну. И мы с капитаном разговаривали мало, ибо думали о предстоящей долгой разлуке и молча любовались великолепием закатного солнца. Солнце было багряно-золотое, но джунгли покрывал низко стелющийся легкий туман, и в него вливались струйки дыма затерявшихся там городков и соединялись в одной дымке, которая становилась пурпурной и освещалась солнцем, как освящаются мысли людей о великом и священном. Временами столб дыма из какой-нибудь трубы возвышался над дымом всего городка и сверкал в солнечном свете.

И вот, когда лучи солнца стали падать почти горизонтально, показалось то, чего я ждал, – от гор по обоим берегам в реку выступили две скалы розового мрамора, сверкая в свете заходящего солнца.

Почти гладкие, огромной высоты, они близко сходились. Кувыркаясь, Ианн бежал между ними и выходил в море.

Это были Бар-Вул-Ианн, Врата Ианна. Вдалеке через щель между скалами я видел небесно-лазурное море, где скользили, поблескивая на солнце, рыбацкие лодчонки.

Солнце село, и наступили быстротечные сумерки, и восторг перед величием Бар-Вул-Ианна улегся, но все еще мерцали розовые скалы, прекраснейшее из чудес, созерцаемых глазом, – и это в земле чудес! И вскоре сумерки уступили место высыпающим звездам, и краски Бар-Вул-Ианна померкли и растворились. И вид этих скал напоминал мне скрипичный аккорд, извлекаемый виртуозом и уносящий на небеса или в волшебное царство трепещущие души людей.

У берега матросы бросили якорь и встали, потому что умели плавать по рекам, а не по морям и знали Ианн, а не волны морские.

И настало время расставания. Капитану предстояло вернуться в прекрасный Белзунд, откуда видны далекие вершины Хиан-Мина, мне – найти неведомый путь в те туманные поля, знакомые всем поэтам, где стоят крошечные таинственные домики. В их окна, обращенные на запад, видны равнины людей, а в выходящие на восток – сверкающие горы эльфов, увенчанные снегом, гряда за грядой восходящие в область Мифа и, далее, – в царство Фантазии, которое принадлежит к Землям Грез. Долго всматривались мы друг в друга, зная, что больше никогда не встретимся, – ведь годы шли, фантазия моя слабела, и я все реже захаживал в Земли Грез. Потом мы протянули друг другу руки, и его рукопожатие было неловким, потому что не так приветствуют в его стране, и он вверил мою душу заботам своих богов, тишайших и смиреннейших богов, богов, благословляющих Белзунд.

История вторая: лавка на Проходной улице

Я говорил, что должен снова вернуться на Ианн и взглянуть, все ли еще «Речная птица» курсирует вверх и вниз по реке, и командует ли ею все тот же бородатый капитан, или он сидит теперь у ворот прекрасного Белзунда и пьет по вечерам удивительное золотистое вино, что приносит ему из Хиан-Мина житель гор. Я хотел бы вновь увидеть моряков из Дурла и Дуца и услышать их рассказ о печальной участи Педондариса – о том, как беда подкралась к нему со стороны гор и без предупреждения обрушилась на славный город. И еще мне хотелось услышать, как по вечерам матросы молятся каждый своему богу, и ощутить на лице ласку прохладного ночного ветра, который начинает задувать, лишь только пламенеющее закатное солнце перестает отражаться в водах этой удивительной реки. Я был уверен, что никогда больше не увижу волн Ианна, но, когда некоторое время назад я оставил политику, крылья моего воображения, которые было поникли, окрепли вновь, и я обрел надежду еще раз побывать в той далекой стране, что находится еще дальше, чем Восток, и где Ианн, подобно белому боевому коню, горделиво пересекает Страну Грез.

Но я забыл, забыл дорогу к тем крошечным домикам на краю знакомых нам полей, чердачные окна которых хоть и затянуты старой, пыльной паутиной, все же глядят в поля, о которых мы не имеем никакого представления и которые служат отправной точкой любого приключения в Стране Грез.

Поэтому я стал наводить справки. В конце концов меня направили в лавку некоего сновидца, который жил в Сити недалеко от набережной Виктории. При том огромном количестве улочек, что есть в нашем городе, вовсе не удивительно, что всегда находится одна, на которой еще никто никогда не был. Она носит название Проходной, и мимо нее действительно очень легко пройти, не заметив, хотя эта улица и начинается прямо от Стрэнда. Ну а если вы все же отыщете лавочку этого сновидца, то ни в коем случае не должны сразу заговаривать с ним о цели вашего прихода, а должны сначала попросить его продать какую-нибудь хитрую безделушку, и если паче чаяния эта вещь у него окажется, он просто вручит ее вам и тут же с вами попрощается. Таков его обычай, и многие попадались на эту удочку, спрашивая у сновидца самые редкие редкости, наподобие раковины устрицы, вырастившей жемчужину, из которой вырезаны одни из врат Рая, упомянутые в Откровении Иоанна Богослова, и обнаруживая, что такая раковина у него есть!

Когда я вошел в лавочку, старый сновидец сидел в каком-то оцепенении; его маленькие глазки были скрыты опущенными веками, а рот приоткрылся.

Я сказал:

– Мне нужен кусочек Аманы и столько же Фарфара – рек дамасских.

– Сколько именно? – уточнил сновидец.

– Доставьте мне на квартиру по два с половиной ярда того и другого, – ответил я.

– Право, не знаю, смогу ли я вам помочь, – пробормотал он. – Право, не знаю… Боюсь, на данный момент у нас вряд ли найдется столько, сколько вам нужно.

– Тогда я возьму все, что у вас есть.

Сновидец с трудом поднялся и принялся переставлять на полках какие-то бутылочки. Среди них я заметил одну с надписью «Нил Египетский», и другие – с этикетками, на которых значилось: «Священный Ганг», «Флегетон»[11], «Иордан»… Я успел испугаться, что у него найдется искомое, но тут сновидец пробормотал: «Экая досада!..» – и повернулся ко мне.

– К сожалению, все вышло, – сказал он.

– Тогда, – ответил я, – укажите мне путь к тем маленьким домикам, из верхних окон которых поэты видят поля, о которых мы не имеем никакого представления, потому что я хочу отправиться в Страну Грез и снова пройтись под парусами по могучему, как море, Ианну…

Услышав эти слова, сновидец медленно, кряхтя и вздыхая на ходу, двинулся в своих стоптанных ковровых тапочках куда-то в глубину лавки, а я последовал за ним.

Сновидец привел меня в мрачный чулан, сплошь заставленный идолами; у входа чулан был темен и угрюм, но дальний его конец тонул в лазурно-голубом зареве, в котором, казалось, сияют звезды, и от этого головы идолов тоже как будто мерцали.

– Это, – сказал толстый старый сновидец в ковровых тапочках, – небеса спящих богов.

Тогда я спросил его, какие же боги спят здесь, и он назвал много имен, среди которых были и известные мне, и много таких, каких я никогда не слышал.

– Все те, которым нынче не поклоняются, – все они спят, – закончил сновидец.

– Значит, Время не убивает богов? – снова спросил я, и он ответил:

– Нет. Просто на протяжении трех-четырех тысячелетий богу поклоняются, а потом он на три-четыре тысячи лет засыпает. Только Время бодрствует всегда…

– Но те пророки, что проповедуют новых богов… – сказал я ему. – Значит, они вовсе не новые?

– Некоторые пророки слышат, как ворочаются старые боги, готовые проснуться, потому что уже светает, и священники галдят с кафедр, словно вороны. Это пророки везучие; несчастливы же те, которые слышат, как какой-нибудь древний бог, который и не думает просыпаться, пробормочет что-то во сне. И вот они пророчествуют и пророчествуют, но утро так и не приходит, и бог не просыпается; это те пророки, которых люди побивают камнями, приговаривая: «Прореки, куда попадет тебе этот камень, а куда – тот».

– Тогда, быть может, Времени вовсе не под силу убить богов, – сказал я, и сновидец ответил:

– Боги умрут у смертного одра последнего человека. Тогда Время сойдет с ума от одиночества и перестанет различать свои часы и века, а они будут толпиться вокруг него и требовать, чтобы оно их узнало. Тогда Время возложит руки на главы их и, глядя перед собой незрячими глазами, скажет: «Чада мои, я больше не отличаю вас одного от другого», – и от этих слов Времени опустевшие миры содрогнутся.

И после этого я некоторое время молчал, ибо мое воображение унеслось в те далеко отстоящие от нас годы и оттуда глядело на меня с насмешкой, ибо я был недолговечным созданием дня сегодняшнего.

Вдруг тяжкое дыхание старого сновидца подсказало мне, что он уснул. Его лавка была, без сомнения, необычной, и я испугался, как бы один из спящих богов не проснулся и не призвал старика. Я боялся еще многих вещей, потому что в чулане было все же чересчур темно, а один или два из стоявших здесь идолов выглядели как-то уж слишком зловеще. И я сильно потряс старика за плечо.