Лорд Дансени – Пятьдесят одна история (страница 8)

Все здесь было завалено шлаком и мусором; из земли торчали наполовину засыпанные предметы неопределенной формы и с зазубренными краями, и огромный ангел с молотом в руках сооружал что-то из стали и гипса. Мне стало любопытно, что он делает в этом ужасном месте. Немного поколебавшись, я спросил, что это он строит.

– Мы расширяем Ад, – ответил ангел. – Приходится идти в ногу со временем.

– Прошу вас, не будьте так суровы, – сказал я, потому что только что явился из века компромиссов, из страны упадка.

Но ангел ничего не ответил.

– Надеюсь, – сказал я, – эта пристройка не будет такой ужасной, как прежний Ад?

– Она будет еще хуже, – сказал ангел.

– Но как увязать столь тяжкое наказание с вашей природой, – сказал я, – ведь вы – Служитель Добра! – (Так выражались в городе, откуда я прибыл, и мне нелегко было справиться с давней привычкой.)

– Люди изобрели новые, дешевые дрожжи, – объяснил ангел.

Я взглянул на рекламу на стенах Ада, которые возводил ангел; она была начертана огненными буквами и каждые пятнадцать секунд меняла цвет. «Дрожжи, великолепные новые дрожжи, которые укрепляют тело, мозг и кое-что другое», – прочел я.

– Им суждено смотреть на это до скончания веков, – сказал ангел.

– Но ведь они занимались совершенно законным бизнесом, – возразил я, – и не совершили никакого преступления.

Но ангел продолжал забивать в землю огромные стальные опоры.

– Вы очень мстительны, – сказал я. – Неужели вы никогда не отдыхаете от своей страшной работы?

– Однажды в Рождество я отдыхал, – ответил ангел, – но, взглянув на Землю, увидел детей, которые умирали от рака. Нет, я должен продолжать, пока адский огонь еще горит.

– Трудно доказать, – сказал я, – что новые дрожжи действительно так плохи, как вам кажется.

– В конце концов, – сказал я, – люди как-то должны жить.

Но ангел ничего не ответил и продолжал строить свой Ад.

Беда на улице Pеленых Kистьев

Однажды она пошла в лавку идолов на Кротовую Горку, где торгует беззубый старик, и сказала:

– Мне нужен бог, чтобы поклоняться ему в сырую погоду.

Старик напомнил ей о тяжких карах, которые, как справедливо утверждают, ожидают всякого, кто поклоняется идолам, и когда он перечислил их все, она, как и следовало ожидать, повторила:

– Дайте мне бога, которому можно было бы поклоняться в дождливый день.

И старик ушел в глубину лавки, и долго там копался, и наконец показал ей бога. Упомянутый бог был вырезан из серого камня; выражение его лица было довольно благожелательным, а звали его, как, шамкая, объяснил старик, Бог Радости в Дождь.

Возможно, долгое сидение в четырех стенах действительно скверно влияет на печень, а возможно, подобные вещи идут из души, но в один дождливый день ее настроение так упало, что она почти узрела Ад; тогда, выкурив без толку несколько сигарет, она вспомнила о беззубом торговце с Кротовой Горки.

И он снова вынес ей серого идола и что-то прошамкал о гарантиях, однако никакого обязательства не написал; и не сходя с места она уплатила ему непомерно высокую цену и забрала покупку с собой.

И в следующий же дождливый день она помолилась идолу из серого камня, помолилась Богу Радости в Дождь (кто знает, что за обряд она совершила или не совершила) и тем самым навлекла на себя – а жила она на улице Зеленых Листьев, в нелепом домике на углу, – такую судьбу, о которой говорят теперь все мужчины.

Туман

Cказал сам себе туман:

– Давай поднимемся в Холмы[22]. – И, стеная, стал подниматься. Он затянул вершины и заполнил низины.

И древесные рощи вдали стояли в дымке, как призраки.

Но я отправился к прорицателю – к тому, который любил Холмы, – и спросил:

– Почему туман плачет в Холмах, когда заволакивает склоны и собирается в долинах?

И прорицатель ответил:

– Туман – это души множества людей, которые никогда не видели Холмов, а теперь мертвы. Поэтому-то они и плачут в Холмах – те, кто умер и никогда их не видел.

Пахарь

Он был полностью одет в черное, его друг – в коричневое, и оба принадлежали к двум почтенным семействам.

– Вы по-прежнему строите дома старым, испытанным способом? – спросил черный.

– Разумеется, – отозвался коричневый. – А как насчет вас?

– Мы не меняемся, – сказал его приятель.

Тут вдалеке проехал на велосипеде какой-то человек.

– А вот он постоянно меняется, – сказал тот, что был в черном. – В последнее время он меняется почти каждое столетие. Он не знает покоя. Сплошные перемены!

– Он теперь строит дома по-другому? – поинтересовался коричневый.

– Так утверждают мои родичи, – ответил черный. – Говорят, в последнее время Человек сильно изменился.

– Я слышал, он полюбил города, – заметил черный.

– Мой кузен, который живет на колокольнях, говорит, что да, – кивнул черный. – Он утверждает, в города теперь перебрались многие.

– И там люди худеют?

– Да, там они становятся совсем худыми, прямо-таки тощими.

– А это правда? – уточнил коричневый.

– Ка-рр! – сказал черный.

– А верно, что человек не может жить несколько столетий?

– Нет, нет, – быстро отозвался черный, – пахарь никогда не вымрет. Мы не можем себе позволить его потерять. В последнее время он наделал много глупостей, он играл с дымом и заболел. Машины и механизмы ослабили Человека, а его города – это само зло. Да, он очень болен. Но через несколько столетий он забудет свои глупые причуды, и мы не потеряем нашего пахаря. С незапамятных времен он прокладывал свои борозды, а мои родичи добывали себе пищу из разрытой земли. Нет, он не вымрет!

– Но ведь говорят же, – возразил коричневый, – что в городах чересчур шумно, что человек там становится болезненным и слабым и что он долго не протянет, ибо с ним происходит то же, что и с нами, когда нас становится слишком много; в дождливое лето трава горька, так и наша молодежь хиреет и умирает.

– Кто это говорит? – уточнил черный.

– Голубь, – сказал коричневый. – Он побывал в городе и вернулся грязным с головы до ног. И Заяц как-то раз тоже бегал к границам городов. Он утверждает то же самое. Он сказал, что Человек чересчур ослаб, чтобы гоняться за ним. Заяц думает, что он скоро вымрет и вместе с ним исчезнет его страшный друг Пес. Пес тоже вымрет. Этот негодный, отвратительный Пес… Он тоже перестанет существовать, это мерзкое отродье.

– Голубь и Заяц!.. – пробормотал черный. – Нет, мы не потеряем нашего пахаря.

– Но кто вам сказал, что он не исчезнет? – удивился его коричневый приятель.

– Кто мне сказал?! – воскликнул черный. – Мои родичи и Человек знают друг друга испокон века. И нам, и ему хорошо известно, что может погубить другого, а что мы в состоянии пережить, поэтому я и говорю – пахарь никогда не исчезнет.

– Он вымрет, – сказал коричневый.

– Кар! – возразил черный.

А Человек думал: «Еще только одно изобретение! Вот придумаю что-нибудь с этим бензином, а потом брошу все и вернусь в лес…»

Арабеска

Я карабкался вдоль опасной наружной стены дворца Колькиномброс. Внизу подо мной – так далеко, что я едва мог разглядеть их в мягких сумерках и чистом прозрачном воздухе этой страны, – щерились скалистые горные вершины.

Я пробирался не по зубцам бастиона и не вдоль балкона или террасы, а лез прямо по отвесной стене, нащупывая ногами малейшие выбоины и швы каменной кладки.

Будь я босиком, мне бы пришел конец, но, хоть я и был в одной ночной рубашке, на мне оказались надеты крепкие кожаные башмаки, ранты которых как-то держались в этих узких щелях. Мои пальцы и запястья ныли от усилий.

Если б было возможно на мгновение остановиться, я бы, наверное, не удержался и бросил еще один взгляд на тонущие в сумерках вершины внизу – и этот взгляд, несомненно, стал бы для меня роковым.