Лорд Дансени – Пятьдесят одна история (страница 3)
Молодой человек выпил свой кофе – и рухнул на пол рядом с пустым стулом. В зале случился врач; он склонился над лежащим – и сообщил перепуганному управляющему, что гость молодого человека, со всей очевидностью, прибыл.
Смерть и Одиссей
В сонме богов Олимпа Любовь смеялась над Смертью, потому что та была уродлива и ничего не могла с этим поделать и потому что ни разу не совершила ничего значительного, а она, Любовь, – совершила.
Смерть терпеть не могла, когда над ней смеются, и думала только о нанесенных ей обидах, а еще о том, чтó сделать, чтобы эти насмешки прекратились.
И вот однажды Смерть появилась на Олимпе с важным видом, и все боги заметили это.
– Что ты задумала? – спросила Любовь.
И Смерть торжественно ответила:
– Я собираюсь напугать Одиссея.
И, завернувшись в дорожный плащ, вышла через дверь, предназначенную для ветра, а ее тяжелый подбородок был обращен к земле.
Вскоре она прибыла на Итаку[14], в зал, что известен Афине, распахнула дверь и увидела знаменитого Одиссея с седыми кудрями, который грел руки, наклонившись над очагом.
И ветер злобно подул на Одиссея сквозь открывшуюся дверь. А Смерть подошла, встала позади Одиссея и неожиданно вскрикнула.
Одиссей все так же грел свои бледные руки.
Смерть придвинулась еще ближе и стала что-то напыщенно говорить ему. Наконец Одиссей повернулся к ней. Он сказал:
– Ну что, старая служанка, хвалили тебя хозяева за ту работу, что ты проделала для меня под Илионом?[15]
А Смерть, представив, как станет смеяться Любовь, не могла произнести в ответ ни слова.
Потом Одиссей сказал:
– Теперь пошли, помоги-ка мне. – И, тяжело опираясь на костлявое плечо, вышел с ней вместе в открытую дверь.
Смерть и апельсин
Двое смуглых молодых людей в дальней южной стране сидели в ресторане за столиком вместе с дамой. На ее тарелке лежал маленький апельсин, внутри которого раздавался злобный смех.
Оба молодых человека не сводили глаз с женщины, они ели мало, а пили много.
А женщина улыбалась и тому и другому.
И маленький апельсин, внутри которого раздавался смех, медленно скатился с тарелки на пол. Оба молодых человека одновременно нагнулись за ним, и столкнулись под столом, и обменялись быстрыми словами. Ужас и бессилие победили здравый смысл каждого из них, здравый смысл, который и так был загнан в самый дальний уголок мозга. А внутри апельсина все раздавался смех, и женщина продолжала улыбаться. Тогда Смерть, сидевшая за другим столиком напротив старика, поднялась и подошла понаблюдать за ссорой.
Молитва цветов
Западный ветер, что дует ласково и лениво, западный ветер, что дует непрестанно и сонно, непрестанно и сонно дует в сторону Греции, донес голос цветов.
– Леса исчезли, леса сошли на нет, бросив нас; люди нас больше не любят; мы так одиноки под луной. По некогда прекрасным полям мчатся огромные машины, дороги тяжко и страшно пролегли по всей земле.
Поглотив траву, расползлась раковая опухоль городов; они неумолчно громыхают притонами, сверкают огнями, пятная позором ночь.
Леса исчезли, о Пан, леса исчезли. Как далека твоя песнь, о Пан, как далека.
Ночью я стоял между двух железнодорожных перронов на окраине Мидланд-Сити. Вдоль одного каждые две минуты проносился поезд, и вдоль другого каждые пять минут проносились два поезда. Рядом высились ярко освещенные фабрики, и небо над ними было зловещего цвета, каким бывает лишь в кошмарном сне.
Город наступал, правы были цветы; тогда-то я и научился слышать их плач. А однажды услышал в волнующей музыке ветра из Аркадии укоряющий ответ Пана: «Потерпите чуть-чуть, это ненадолго».
Время и мебельщик
Время рыщет по миру, и волосы его белы не от старости, а от пыли разрушенных городов. Как-то случилось ему оказаться в мебельной мастерской, в антикварном отделе. Там мебельщик делал стул: морилкой темнил древесину, бил цепью и проделывал дырочки, якобы проеденные жучком.
Увидев, что человек делает его работу, Время приостановилось, глядя на него критически.
– Я работаю иначе, – наконец вымолвило Время; выбелило ему волосы, согнуло спину и избороздило морщинами хитренькое личико.
И поспешило прочь, ибо один могущественный город, мрачный и безрадостный, давно уже мучил собою поля – пора было им заняться.
Городок
На пути из Горажвуда в Дрохеду[16] я вдруг увидел город. Это был небольшой городок в долине; казалось, он окружен легкой дымкой, и солнце золотило эту дымку, как на старых итальянских картинах, где на первый план выступают ангелы, а дальше все тонет в сиянии золота. А в вышине – хочется так сказать, хотя на самом деле сквозь золотистую дымку ничего не видно, – но я почему-то знал, что там, в вышине, пролегают тропы блуждающих кораблей.
Склоны холмов сплошь покрывало лоскутное одеяло полей, и кое-где на них уже лег снег, и птицы с пустоши улетели в теплые края – примет осени становилось все больше. Вдалеке невысокие холмы сияли как золотой крепостной вал, разрушенный временем, как упавшая на землю ограда Рая. А в стороне темные горы равнодушно смотрели на море.
И, глядя на эти седые настороженные горы, высящиеся с тех времен, когда, как крокусы, вырастали города аравийской и азиатской цивилизаций и, подобно крокусам, увядали, я гадал, долго ли просуществуют дымка в долине и лоскуты полей на холмах.
Небесные поля
Горы говорили: «Посмотри на нас, посмотри; мы, древние и седые, выдерживаем поступь Времени. Время споткнется и сломает свой посох о наши скалы, а мы пребудем, полны величия. Да, мы останемся такими же, как сейчас, – мы и шум моря, нашего ровесника и брата, что нянчит останки своих детей, оплакивая то, что совершил.
Высоко, высоко мы парим надо всеми; мы любим маленькие городки, пока они не постареют и не перейдут в область мифов.
Мы, горы, вечны и непреходящи».
Облака плавно приподнялись с места и, громоздя скала на скалу, хребет на хребет – словно Кавказ на Гималаи, – помчались на спине бури вслед за солнечным светом, лениво поглядывая вниз, на вершины гор, со своих золотых высот.
– Вы преходящи, – сказали им горы.
И отвечали облака (так приснилось мне или так я придумал):
– Мы преходящи, воистину мы преходящи, но на наших небесных полях резвится Пегас. На наших полях скачет Пегас и пасется среди песен, что каждое утро приносят ему жаворонки с далеких земных полей. На рассвете от ударов его копыт серебристо звенят наши склоны. И, раздувая ноздри, вдыхая утренний воздух, вскинув голову и трепеща крылами, застывает Пегас, и смотрит с наших головокружительных высот, и всхрапывает, видя в складках и сгибах тог, что покрывают колени богов, яростное великолепие будущих битв.
Червь и ангел
Червь, выползши из могилы, встретился с ангелом.
Стали смотреть они вместе на королей и королевства, на юношей с девами, на древние города людей. Увидели и старцев, неподвижно сидящих в креслах, и детей, поющих в полях. Увидели дальние битвы, воинов и крепости, мудрость и низость, пышность королевских дворов, увидели людей всех племен, что есть под солнцем.
– Смотри, это все – моя пища, – сказал червь ангелу.
– «Be dakeon para Thina poluphloisboio Thalassaes»[17], – пробормотал ангел, ибо шли они по берегу моря. – И это ты тоже сможешь сожрать?
И червь побледнел от злобы так, что на него больно было смотреть, – ибо уже три тысячи лет он старался уничтожить эту строку, но ее мелодия все звучала у него в голове.
Беспесенная страна
Поэт попал в большую страну, где не было песен, и проникся тихой жалостью к народу, у которого нет даже простенькой песенки, промурлыкать себе под нос вечерком.
– Сложу-ка я им немножко песенок, чтоб им веселей бежалось по тропинкам и счастливее сиделось у очагов, – решил он наконец. И сложил несколько песенок, полных бесполезной прелести, какие в старых добрых странах поют девушки на холмах.
И когда люди этого народа сидели, усталые от дневных трудов, он пришел к ним и сказал:
– Я сложил для вас несколько песенок-безделок по мотивам причудливых древних легенд; они в чем-то сродни ветру в долинах моего детства. Теперь вам будет что петь вечерами, если вдруг станет грустно.
А они ответили:
– Если ты думаешь, что у нас есть время на такую чепуху, ты ничего не знаешь о развитии современной коммерции.
И возрыдал поэт: «Увы! На них лежит проклятье».
Самое последнее
По берегам Реки Времени ползал пожиратель отбросов. Вокруг простиралась счастливая земля цветов; фруктовые сады клонились под тяжестью яблок, высились огромные амбары, которые древние наполнили зерном, и солнце золотило четкие гребни далеких гор, обрамлявших равнину. Но пожиратель отбросов отворачивался от всего этого, припадая к земле и следя за рекой. И что бы река ни послала ему, бросался в воду и жадно хватал руками.
В те дни были, да и теперь остаются, на Реке Времени нечистые города, и от них плыли страшные бесформенные вещи без названия. Их появлению предшествовала вонь, и, едва учуяв вонь, пожиратель отбросов плюхался в грязную воду и застывал в ожидании. А когда открывал рот, эти вещи можно было разглядеть.
С верховьев реки иногда приносило и лепестки рододендрона, и даже розы; но пожирателя отбросов они не интересовали: увидев их, он рычал.
По берегу реки шел поэт – с высоко поднятой головой, со взором, устремленным ввысь; взору его, вероятно, открывались моря – и горы Судьбы, с которых текла река. А по пояс в этой дурно пахнущей реке стоял пожиратель отбросов.