Лорд Дансени – Пятьдесят одна история (страница 2)
И все-таки я боюсь, что Время, корчась в смертных муках, схватит на ощупь землю и луну, а последним рывком уничтожит род человеческий.
Курица
Ласточки, усыпав частокол фермы, тревожно щебетали, болтая друг с другом о разных разностях, но думали они только лишь о лете и о юге, ибо надвигалась осень; они ждали северного ветра.
И настал день, когда они улетели. И целый день все говорили только о ласточках и о юге.
– Пожалуй, на следующий год я тоже полечу на юг, – сказала курица.
Прошел год. Снова прилетели ласточки и, когда лето минуло, снова расселись на изгороди; а весь курятник обсуждал отлет курицы.
И вот однажды утром задул северный ветер. Ласточки взлетели все вдруг, и наполнились ветром их крылья; и пришла к ним сила, и чудесное древнее знание, и вера, что крепче людской. И высокий этот полет унес их далеко от дыма наших городов, от обжитых коньков крыш; и наконец под ними раскинулось огромное неприютное море. Держась седых морских течений, летели они к югу, гонимые ветром; летели сквозь пышные полосы тумана и видели старые острова, поднимавшие над туманом головы; видели медленные блуждания сбившихся с курса кораблей; и ныряльщиков – искателей жемчуга, и земли, охваченные войной. И вот их глазам открылись знакомые очертания вершин – то были горы, к которым они стремились; и они спустились в южную долину, а там было лето – то дремлющее, то поющее песню.
– Кажется, подул тот ветер, какой нужно, – сказала курица, растопырила крылья и, размахивая крыльями, помчалась с птичьего двора, добежала до дороги и по ней добралась до сада.
А вечером вернулась, задыхаясь от волнения и усталости.
И рассказывала всему птичьему двору, как летала на юг до самого шоссе и видела мощный поток машин, и долетела до полей, где растет картофель, и видела жнивье, и жилища людей; а в конце дороги нашла сад: в нем были розы – прекрасные розы! – и сам садовник там был, в подтяжках.
– Чрезвычайно интересно, – восхитился курятник. – А какие замечательные описания!
И кончилась зима, минули самые горькие месяцы; наступила новая весна, и снова прилетели ласточки.
– Мы были на юге, – сказали они, – в долинах за морем.
Но курятник никак не мог согласиться, что на юге есть море.
– Послушайте лучше нашу курицу.
Ветер и туман
– А ну, дорогу нам! – восклицал Северный Ветер, пролетая над морем с поручением от старца-Зимы.
Тут завидел он, что впереди над волнами стелется серый безмолвный туман.
– Дорогу нам! – приказал Северный Ветер. – Дорогу, о никчемный туман, я ведь полководец старца-Зимы в его вековой войне с кораблями. Я внезапно сокрушаю их всей своей мощью или швыряю в них громадные плавучие айсберги. Пока ты ползком преодолеваешь милю-другую, я пересекаю океан из конца в конец. Плач разносится по побережьям, ежели повстречался я с кораблями. Я гоню их на скалы и кормлю несытое море. Где появляюсь я, корабли склоняются пред владыкой нашим Зимой.
Ничего не сказал туман в ответ на надменную похвальбу Северного Ветра. Он медленно всколыхнулся и уполз с моря, и поднялся вверх по длинным долинам, и залег среди холмов; и вот настала ночь, и все замерло, и в тишине послышалось невнятное бормотание тумана. И слышал я, как туман пересказывает про себя злодейскую повесть о своей страшной добыче. «Сто пятнадцать галеонов старой Испании, караван судов, что вышел из Тира[6], восемь рыболовецких флотилий и девяносто линейных кораблей, двенадцать фрегатов, вооруженных карронадами[7], триста восемьдесят семь речных судов, сорок два торговых корабля, груженных пряностями, четыре квинквиремы, десять трирем[8], тридцать яхт, двадцать один современный броненосец, девять тысяч флагманов…» – бормотал он, мерзко хихикая. И вскочил я, и бежал от этой тлетворной скверны.
Строители плотов
Все мы, люди пишущие, напоминаем матросов, спешно вяжущих плоты на обреченном корабле.
Когда, ослабнув под бременем лет, мы канем в вечность со всем, что в нас было, наши мысли, как затерянные плотики, закачаются на волнах моря Забвения. На них – лишь наши имена да фраза-другая; редко что-нибудь еще.
Те, чья профессия – писать на злобу дня, похожи на матросов, что вяжут плоты, только чтобы согреть руки, только чтобы отвлечься от мыслей о полной своей обреченности; их плотики развалятся раньше, чем корабль пойдет ко дну.
Смотрите – вокруг нас мерцает море Забвения, его спокойствие смертоносней, чем буря. Сколь мало волнуют его наши лодчонки. В его глубинах, как громадный кит, плывет Время; и, как кит, кормится мелочью – обрывками мелодий, безыскусными песенками давних золотистых вечеров, но вот повернется – и, подобно киту, опрокидывает огромные корабли.
Смотрите – вот лениво плывут обломки Вавилона, а вот – то, что некогда было Ниневией[9]; их цари и царицы уже в глубине, под грузом веков, что скрыли громаду пропитанного влагой Тира и окутали темнотой и мраком Персеполь[10].
Другие же… На дне моря, усыпанном венками, я смутно различаю очертания затонувших кораблей.
Все наши корабли непригодны к плаванию изначально.
А плотик, что сделал Гомер для Елены, – плывет.
Рабочий
Верх лесов, в которых стоял огромный дом, рухнул, и вместе с лесами упал рабочий. Я увидел, что, падая, он пытается вырезать ножом на лесах свое имя. Время у него было – падать предстояло почти триста футов. И у меня все не шел из головы этот его бессмысленный жест – ведь не только сам он через три секунды разобьется в лепешку, но и стойка лесов, на которой он нацарапает, сколько успеет, букв своего имени, через месяц-другой непременно пойдет на дрова.
Я пошел домой – нужно было заняться работой. Но весь вечер мне не давали серьезно работать мысли о безрассудстве этого человека.
А поздно ночью – я еще работал – сквозь стену вплыл призрак рабочего и, смеясь, повис надо мной.
Я не слышал его смеха – лишь собственный голос, когда заговорил; но видел нечто расплывчато-серое, трясущееся от хохота.
Я спросил, над чем он смеется; тогда заговорил и призрак.
– Я смеюсь над тобой: ты сидишь и работаешь, – сказал он.
– Почему же, – спросил я, – ты смеешься над серьезной работой?
– Э-э, твоя прекрасная жизнь пролетит, как порыв ветра, – сказал он, – а через несколько веков и от всего твоего дурацкого мира следа не останется.
Он вновь залился смехом, на сей раз слышимым, и со смехом прошел сквозь стену и растворился в вечности, из коей явился.
Гость
В восемь вечера в фешенебельный лондонский ресторан вошел молодой человек.
Он был один, но столик зарезервировал на двоих. Меню он выбирал очень тщательно, письмом, еще за неделю.
Официант справился о втором госте.
– Думаю, он появится не раньше, чем принесут кофе, – объяснил молодой человек. Так что ужин подали только ему.
Посетители, сидевшие за соседними столиками, вероятно, заметили, что молодой человек то и дело обращается к пустому стулу, причем монолог этот продолжался на протяжении всего изысканного ужина.
– Сдается мне, вы знали моего отца, – промолвил юноша за супом. – Я послал за вами нынче вечером, потому что хочу, чтобы вы оказали мне услугу; собственно, я на этом настаиваю, – продолжал он.
В посетителе не было ровным счетом ничего эксцентричного, за исключением этого его обыкновения обращаться к пустому стулу; да и ужин он заказал отменный, от такого ни один здравомыслящий человек не отказался бы.
Когда подали бургундское, юноша сделался еще более разговорчив; впрочем, пил он умеренно – он знал толк в хорошем вине.
– У нас ведь есть общие друзья, – сообщил он. – Год назад я видел в Фивах царя Сети[11]. Думаю, с тех пор, как вы с ним познакомились, он почти не изменился. Мне показалось, лоб у него низковат для царя. А Хеопс[12] покинул дом, который выстроил в преддверии вашего визита; он, верно, готовился к встрече с вами долгие годы. Надо полагать, нечасто вас так принимают. Этот ужин я заказал всего с неделю назад. Я тогда надеялся, что со мной будет дама, но она ответила «нет», и я пригласил вас. В конце концов, ей до Елены Троянской далеко. А Елена и в самом деле была так уж хороша? Боюсь, к тому времени, как вы с ней познакомились, ее прелести уже увяли. Вот с Клеопатрой вам посчастливилось; ее вы застали в самую пору расцвета… Зато ни русалок, ни фей, ни чарующих богинь далекого прошлого вы не знали – здесь нам повезло больше!
Когда к столу приближались официанты, посетитель умолкал, но стоило им отойти, как молодой человек вновь принимался весело болтать как ни в чем не бывало, по-прежнему обращаясь к пустому стулу.
– А знаете, я ведь видел вас в Лондоне буквально позавчера. Вы ехали на автобусе вниз по Ладгейт-Хиллу[13] – он еще скорость превысил. Хорошее место Лондон. Но я буду только рад с ним распрощаться. Я ведь как раз в Лондоне и познакомился с той самой дамой. Если бы не Лондон, я бы, вероятно, никогда с нею не встретился, и однако ж, если бы не Лондон с его развлечениями, у нее, надо полагать, нашлось бы для меня время. Так что это палка о двух концах.
Молодой человек прервался, заказал кофе, вдумчиво поглядел на официанта и вложил ему в руку соверен.
– Только не цикориевый, – попросил он.
Официант принес кофе, и молодой человек бросил в чашку какую-то таблетку.
– Думаю, сюда вы нечасто захаживаете, – продолжал он. – Ну что ж, вам, наверное, пора. Надеюсь, я вам не слишком много хлопот доставил: ведь в Лондоне у вас всегда дел полно.