Лорд Дансени – Проклятие Ведуньи (страница 7)

– Но, Марлин, как ты можешь это знать? – спросил я.

– Я им молился, – ответил он, – а они продолжали себе беседовать как ни в чем не бывало.

Это видение так ужаснуло меня своей безысходностью, что я на какое-то время лишился дара речи. Было в голосе Марлина и в лице его что-то такое, что убедило меня: на самом-то деле это особый духовный опыт, который людям порою случается пережить.

Наконец я, запинаясь, пробормотал:

– Но ты ж ничего дурного не сделал!

– Я предпочел Тир-нан-Ог Раю, помоги мне Господь, – промолвил Марлин.

В сгущающихся сумерках я посмотрел ему в глаза – и понял, что все именно так, как он говорит. Удел его – эта земля, самая что ни на есть языческая, и не иначе. Марлин ни на секунду не сомневался в том, что погубил свою душу, и я попытался, все так же неуклюже, высмотреть какое-нибудь уязвимое место в его несокрушимой убежденности.

– Но ведь если болотные огни рыщут здесь, на болоте, при чем тут Тир-нан-Ог?

– Так они ж прилетают из-за моря, от Тир-нан-Ога, на крыльях западного ветра, и возвращаются с болота обратно в Тир-нан-Ог еще до того, как пропоет петух, а в Рай даже не заглядывают, – объяснил Марлин.

– А я б молился, пока не позабуду Тир-нан-Ог, – предложил я.

– Тсс, – оборвал меня он.

Ибо в воздухе послышалась негромкая нота: звук то нарастал, то затихал и снова набирал силу. Это летели утки. Я снова зарылся поглубже в ситник, ведь как знать, скоро ли следом за утками явятся поднебесные странники, которых я так нетерпеливо высматриваю! Я замер неподвижно, размышляя о злополучной душе Марлина. Да существует ли оно вообще, такое место, как Тир-нан-Ог? А если нет, то, может статься, Небеса просто ревнивы? Если Тир-нан-Ог существует, логика подсказывала, что Марлин свой выбор сделал, так пусть им и довольствуется. Но что нам толку в логике? Есть много всего такого, что люди сознательно выбирают вместо Рая и, однако ж, остаются недовольны. А пока я рассуждал про себя обо всем об этом – так разумно и ясно, как никогда впоследствии, я услышал далекий голос, выкликающий два слога.

В наступившей тишине я, конечно же, не забыл про душу Марлина только потому, что думал о гусях. Ну да какой смысл писать мемуары, если я отвлекусь от них и стану доверять бумаге сущую неправду, пусть и заслуживающую одобрения и похвал! Я напрочь позабыл про Марлина и все его горести. Я ни о чем больше не думал, кроме как об этих двух нотах, гадая, а в самом ли деле это гуси; гадая, а услышу ли я их снова. И да, они донеслись снова – внезапно раздался гомон бессчетных голосов. Ликующий шум и гам: не то заливистый лай гончих, не то далекий приветственный гул над толпой. Вот они, серые гуси!

Глава VI

Над болотом совсем стемнело, когда я услышал гусей, но небо было словно эмаль: теперь оно не отдавало свет, но полнилось им до краев; а на фоне неба я увидел птиц. Они летели прямо на меня. Скоро это была уже черная туча – непроглядно-черная туча, тьма-тьмущая громадных хлопающих крыльев, и ночь звенела гусиными кличами. Как бы мне хотелось – напрасно такого и желать, но как бы мне хотелось, чтобы ныне нашлось хоть что-нибудь, способное взволновать меня так же, как взволновало тогда появление диких гусей! Что такого есть в нынешней моей жизни, ради чего я был бы готов ждать в промозглый ночной час, прячась в зарослях ситника? Ровным счетом ничего интересного здесь не происходит, вот разве что месье Альфонс заглянет обсудить отношения между его державой и Ирландским Свободным государством[8]; я жду его, сидя в удобном кресле, и все наши дискуссии ни к чему не приводят. А вот тогда!.. Тогда, казалось, вот-вот сбудется несбыточное, ведь мне так и не верилось до конца, что гуси и в самом деле окажутся от меня на расстоянии выстрела. Казалось, ночь для этого слишком велика. С тем же успехом можно надеяться дотянуться до звезды. И – вот они, гуси!

Марлин не сказал ни слова. Я вспомнил совет того человека, который приходил убить моего отца. На гуся упреждение бери поменьше, сказал он. Но это на взлете; однако ж эти гуси вроде бы уже сбавляли скорость, собираясь снижаться, так что я прицелился, как он советовал. Приметил двух, слившихся в одну черную массу совсем близко, и выстрелил по ним. Один упал. Вся беспорядочно мятущаяся, оглушительно гомонящая стая была уже надо мною, я пальнул из левого ствола и промазал, и птицы, словно бы танцуя в воздухе, улетели прочь.

– Вот это ловко, мастер Чар-лиз, – похвалил Марлин. – Славный выстрел, клянусь Тарраваром!

Ни от кого больше я не слышал, чтобы клялись Тарраваром; до сих пор не знаю, что это такое. Марлин лежал ничком, не поднимая головы и уткнувшись лицом в ситник, и не видел, как упала сбитая птица, но в ночной тишине услышал глухой стук.

Я ждал – а вдруг гуси прилетят снова. Но Марлин сказал:

– Надо бы птицу подобрать, мастер Чар-лиз, пока совсем не стемнело.

Занятно, что я совершенно не подумал о том, что очень скоро все укроет непроглядная ночная тьма. Отыскать гуся, упавшего в двадцати ярдах от меня, казалось делом пустячным. Но я подождал еще немного, и за эти несколько минут в тростниках внезапно погас последний свет – и вскорости я уже высматривал добычу среди множества черных кочек, одной из которых, по-видимому, и был мой гусь. Марлин нашел гуся и отдал его мне, и я схватил птицу за шею: это был один из тех триумфальных моментов бытия, о которых, сдается мне, мечтает любой мужчина и которые случаются лишь иногда и зачастую оборачиваются разочарованием, ежели вообще случаются. Полагаю, если рассмотреть все триумфы людские один за другим под микроскопом философии, вы поймете то, что некогда понял царь Соломон: в каждом обнаружится налет разочарования. Так что нечего тут порицать и презирать моего гуся: ведь этот триумф, подобно редкостному металлу, возможно еще и очищенному в пламени метеорита, не нес в себе даже примеси разочарования.

– Припозднились мы с вами, мастер Чар-лиз, выбираться с болота непросто будет, – промолвил Марлин, – ну да уж верно, выйдем как-нибудь.

Только тут я понял, что дневные труды еще не завершены и что короткий и легкий путь, каким мы прошли до места засидки, нам теперь придется проделать подобно первопроходцам, странствующим в неизведанных землях.

Марлин шел первым, полагаясь на врожденное чутье, не иначе, потому что темно было – хоть глаз выколи. А я шагал за ним след в след, и через каждые десять ярдов или около того он оборачивался проверить, все ли со мной в порядке. Ночь выдалась безветренная, над болотом нависало зловещее безмолвие. Только выбравшись из этих опасных топей – всю дорогу меня вел Марлин, – я снова вспомнил о душе бедолаги. И опять задался вопросом, как же так вышло, что человек взял и отвратился от Рая просто-напросто потому, что прожил всю свою жизнь на краю болота, и в самом ли деле уже ничего нельзя поправить.

– Марлин, – спросил я, – а почему, просто глядя на болото, ты только и думаешь, что про Тир-нан-Ог?

– Кабы вы болото наше по весне видели, побей меня Бог! – сказал Марлин.

Понятное дело, как раз весной-то я на болоте никогда не бывал – я ж наезжал только поохотиться.

– А еще когда вереск только зацветает, – продолжал Марлин, – и на заре, и когда над ним солнце садится, и в грозу. А чем дальше зайдешь, тем оно краше. А там, вдали, за горизонтом, люди пытаются заградить его дорогами да рельсами, да только подпортить этакую благодать не могут: болото тянется все дальше и дальше, несмотря на все их потуги, – и подступает к самому морю, а от побережья-то до страны вечной молодости рукой подать! И разве болото не ярче неба?

Тут я понял: он сейчас примется доказывать, что его языческая земля прекраснее Рая. И чтобы помешать ему кощунствовать, я повторил затверженную с детства истину: Рай-де прекраснее любых существующих или даже воображаемых земель.

– Помоги мне Боже, я выбрал Тир-нан-Ог, – отозвался Марлин.

Глава VII

Дальше мы пошли молча. Меня слегка печалило – надеюсь и верю, что и впрямь так! – осознание того, что Марлин, похоже, и впрямь погубил душу, и однако ж, таща в руке гуся, я испытывал безудержный восторг – да и кто на моем месте не радовался бы? Так мы дошли до дома. В ярком свечном свете я рассмотрел ряды перьев, широкие и густые, на гусиной грудке. Прежде-то я гуся так близко не видел. А мать Марлина поглядела на птицу, которую мне напророчила, и сказала только:

– Что ж, ему они начертали умереть сегодня. А кабы имя твоего отца начертали, так умер бы и он. Всё, всё записано.

Кто такие эти «они», хозяйка не сказала. Я спросил, как именно они все это пишут, и старуха коротко пояснила:

– Северным ветром по льду.

С мальчишеской настойчивостью я продолжал допытываться, где же это все записано. Она предостерегающе вскинула руку и воскликнула:

– Не вздумай это читать!

И больше я ни о чем не спрашивал.

Я с удовольствием снова выпил чаю – темного и крепкого, того самого, что хозяйка заварила для меня почти два часа назад: чайник она отставила к очагу, и он еще не остыл. Сидя за этим столом, в ярком круге света среди пещеристых теней, я снова чувствовал, что того гляди приподнимется занавеска, взгляд случайно нырнет в дверной проем, и дрогнет и расступится на миг туманное марево – и болото предстанет мне таким, каким видит его мать Марлина, и дорога по воде и мху, уводящая за горизонт, – какой знает ее Марлин. Я словно бы балансировал между двумя мирами, каждый из которых претендовал на одну и ту же область Ирландии. Сейчас-то я понимаю, как заблуждался, сейчас-то я вижу, что Тир-нан-Ог противоречит всему, чему нас учили, и знаю, что никакие духи по болоту не рыщут, кроме как затем, чтобы сбить нас с пути истинного. Но тогда, в хижине у болота, было нечто в глазах миссис Марлин и в задумчивом лице Марлина, что объясняло мне: в землях повсюду вокруг нас живы верования, пусть и языческие, которых держатся так же крепко, как и любых догматов. Верования эти, рождающиеся от быстрых взглядов, неярких огоньков и благоговейного восхищения чудесами ночи и, по-видимому, подкрепленные всеми до одного шепотками северного ветра в кровле, настолько подчинили меня себе, что впечатление это живо в моей памяти по сей день, – надеюсь, силы в нем недостаточно, чтобы подвергнуть опасности мою душу. И однако ж когда я смотрю на болото, сверкающее под солнцем в моих воспоминаниях, мне непросто вспомнить карту и сказать точно, где проходят его границы; я словно бы вижу, как уходит оно за линию горизонта и сужается там, где дороги и рельсы ограничивают его со всех сторон, но узкой полосой тянется все дальше и доходит до песка и раковин океана, а оттуда – еще немного на запад – рукой подать до Тир-нан-Ога, помоги мне Боже.