Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 47)

Когда цветы замерцали в полумраке, когда заулыбалась Венера, а все остальное сделалось серым и неясным, Родригес и Серафина повернулись и рука об руку пошли по одной из узких тропинок, ведущих к дому.

Донья Мирана только взглянула в глаза дочери, но ничего не сказала. Дон Альдерон же возобновил свою беседу с Родригесом и привел пришедшие ему на ум прошлой ночью доводы, которые подтверждали его опасения насчет того, что весь мир может быть завоеван маврами, и Родригес согласился со всем, что говорил его радушный хозяин, однако на самом деле он мало что понимал, ибо душа его была полна грез и мечтаний, которые танцевали позади свечных огоньков под какую-то удивительную, странную, неслыханную прежде мелодию, звучавшую в его сердце. Зато он много смотрел на Серафину и говорил мало.

Этой ночью Родригес не выпил с доном Альдероном ни капли вина, да и зачем ему было вино? Быстрее ласточки, быстрее самого великого странника – белогрудого гуся – его молодые мысли уносились в отдаленное будущее, к несметному числу золотых вечеров и грядущих лет, проходя по тем удивительным дорогам, по которым не может последовать за ними мое перо, каким бы проворным ни было крыло, из коего оно добыто. Но что же разглядел он там? В самом ли деле увидел эти будущие дни? Достаточно того, что он представил их все, увидел их череду, как какой-нибудь одинокий пастух, сидя на побережье на вершине мелового холма, вдруг видит приплывший из далеких восточных стран иноземный галеон, который проходит мимо под звуки удивительной музыки; его паруса наполнены ветром, на мачтах сверкают незнакомые стяги, и герои в диковинных нарядах поют новые песни. Но безымянный галеон торопится дальше, и вот уже песня стихает вдали. Что это был за корабль? Куда шел? Почему именно этим фарватером? Пастуху нет до этого дела, с него довольно того, что он видел. Так и мы, отводя взгляд от солнца, сразу замечаем все великолепие погожих дней, юность же больше всего похожа на вознесенный над морем мыс, с которого только и можно наблюдать за далеким горизонтом.

На следующий день Родригес имел беседу с доньей Мираной. Он мало что мог добавить к тому, что мать и дочь долго обсуждали вдвоем, и лишь об одной вещи, когда его о ней спросили, он ничего не мог сказать, а ведь речь шла о его замке. Наконец он признал, что замок у него есть, но, когда донья Мирана поинтересовалась, где он расположен, Родригес ответил неопределенно, указав только, что он находится на севере. Юноша, однако, верил слову короля Тенистой Долины и потому вел речь о своем замке как человек, говорящий правду. Когда же донья Мирана повторила свой вопрос, желая знать, стоит ли его замок в горах, на берегу реки или среди лесов, Родригес принялся описывать его десять башен, выстроенных из камня легкого розового оттенка и сверкающих, особенно на закате, так, что их видно издалека; внезапно он остановился, поймав себя на том, что, сам того не сознавая, повторяет слова дона Альвидара и описывает донье Миране тот самый нежно-розовый замок на берегу Эбро. И тогда донья Мирана догадалась, что с домом Родригеса связана какая-то тайна.

Далее она говорила с доном Родригесом приветливо, однако при этом не дала своего согласия, но и не отказала, и из ее речей молодой человек понял, что осуществление его мечты откладывается. И как ни изящны были поклоны, проделанные Родригесом, прежде чем удалиться, сказать ему было нечего. Весь день после этого воображаемый замок висел над головой юноши подобно облаку – отнюдь не невесомому или исчезающему, а угрюмо нахмурившемуся и предвещающему бурю, которой так боятся нежные апельсиновые деревья в пору цветения.

Вечером Родригес снова прогуливался в саду вместе с Серафиной, но донья Мирана постоянно держалась неподалеку, да и очарование вчерашнего вечера, осиянного единственной звездой, оказалось вытеснено из сада тревогами и заботами по поводу замка, о котором он не мог говорить. К тому же и Серафина была не прочь узнать о замке побольше, а молодой человек не мог ни проигнорировать ее интереса, ни признаться, что их будущее зависит от человека в потертом кожаном камзоле, называющего себя королем.

Видя, что тайна, окружавшая его замок, становится все глубже и начинает нарушать волшебство вечера, Родригес завел разговор о лесе, надеясь, что Серафина хоть что-то знает о странном монархе, по соседству с владениями которого обитала ее семья, однако молодая донья, с беспокойством поглядывая в направлении Тенистой Долины, ответила Родригесу, что никто в Нижнем Свете не пользуется прямой дорогой через лес. При этих ее словах тоска еще сильнее стиснула сердце Родригеса; полагаясь на обещание человека, выражению глаз которого он поверил, молодой человек просил Серафину выйти за него замуж, и Серафина ответила «да», однако теперь, когда открылось, что она ничего не знает о короле Тенистой Долины, Родригес засомневался в верности его слова, а хуже всего было то, что Серафина боялась того места, где жил король. Именно поэтому появление доньи Мираны обрадовало Родригеса, и они втроем возвратились в дом. Тем вечером юноша снова разговаривал исключительно мало, но в голове у него зрел план.

Когда обе дамы отправились отдыхать, Родригес, язык которого на протяжении нескольких часов был словно связан, обратился к дону Альдерону. Мать еще ничего ему не рассказала, ибо тайна Родригесова замка сильно тревожила ее и она хотела дать молодому человеку время, чтобы прояснить сию загадку, если он, конечно, сможет это сделать; подобная же снисходительность доньи Мираны к молодому человеку объяснялась тем, что в Родригесе было нечто такое, с чем я пытался познакомить моего читателя на протяжении многих страниц, но что сразу бросилось в глаза матери Серафины, как только она его увидела. Иными словами, он сразу ей понравился, как, смею надеяться, успел полюбиться и моему читателю.

Итак, Родригес обратился к дону Альдерону, который был немало удивлен горячностью, с которой заговорил его гость после нескольких часов молчания, и поведал ему историю своей любви и историю обоих своих замков – того, что волшебным образом исчез со своего места на берегу Эбро, и того, что был обещан ему королем Тенистой Долины. И дон Альдерон часто перебивал его речь.

– О Родригес, – сказал он сначала, – мы будем рады принять тебя в лоно нашей древней, но преследуемой несчастьями семьи. – А потом он сказал; – Я еще никогда не встречал никого, кто владел бы клинком с таким искусством.

Но Родригес довел свой рассказ до конца и сказал все, что должен был сказать, особенно подчеркнув, что на данный момент у него нет ни земель, ни денег – одно лишь обещание таинственного короля; что касалось его искусства владения шпагой, то он назвал его детскими игрушками по сравнению с мастерством дона Альдерона. На это дон Альдерон возразил, что ничего особенного тут нет, а есть лишь несколько хитрых приемов, которыми он овладел в надежде, что когда-нибудь настанет день, когда он сможет послужить Господу и пронзить своим клинком некоторое число неверных; после этого он дал Родригесу свое согласие на брак с Серафиной, присовокупив к нему искренние поздравления, но молодой человек их не принял.

– Поедем со мной в лес, – сказал он, – на то самое место, где я встретил этого короля, и если там мы его не встретим, то отправимся в дом, где пировали зеленые стрелки, и там что-нибудь да разузнаем. Королю придется показать нам обещанный замок, и, если он тебе понравится, тогда ты дашь мне свое согласие. Если же нет…

– С радостью, – прервал его дон Альдерон. – Завтра же и отправимся.

И Родригес принял его слова буквально, хотя хозяин, у которого он гостил, имел в виду срок несколько менее определенный; на его месте мы сказали бы «как-нибудь на днях», однако слишком уж сильно было нетерпение Родригеса.

Так они в конце концов и порешили, и дон Альдерон пошел спать с чувством, которое поощряет самые невероятные грезы и мечты, ибо назавтра они отправлялись навстречу приключениям, – ведь до сих пор ни он сам, ни кто-либо из жителей поселка не осмеливался вторгнуться в пределы Тенистой Долины.

И на следующее утро Родригес еще раз сопроводил Серафину в сад, часть романтического очарования которого все же исчезла, так как донья Мирана тоже прохаживалась неподалеку; романтика же похожа на одну из тех волшебных красок, которые на краткий миг вспыхивают в каплях росы под лучами солнца; когда же случайная тень мимоходом падает на них, волшебство исчезает и приходится ждать другого случая, чтобы снова увидеть эту яркую вспышку, но только цвет ее будет уже иным. Порой бывает достаточно просто отойти в сторону хотя бы на ярд, чтобы колдовской луч погас. Донья Мирана, правда, тоже способна была разглядеть романтику сада, но она виделась ей с расстояния не менее чем в три десятка лет, и сейчас для нее все было другим, ибо много воды утекло с некоего памятного ей дня (хотя любовь была любовью и в прежние времена); Родригесу же и Серафине казалось, что она вовсе не замечает никакой романтики. Это обстоятельство каким-то образом умаляло в их глазах очарование цветущего сада, и взгляды обоих невольно выискивали среди азалий романтику вчерашнего вечера.