Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 46)
Когда Родригес спустился, обнаружилось, что он проспал, но все трое обитателей этого старинного дома все еще сидели за столом, и молодому человеку показалось, что Серафина, одетая во все белое, затмевает своим сиянием красоту утра.
Ах, мечты и фантазии юности!..
Хроника одиннадцатая
О том, как Родригес занялся садоводством и как его клинок получил отдых
Это были дни, которые Родригес помнил всегда, однако бок о бок с ними жили в памяти и сопровождали его на протяжении еще многих-многих лет дни и ночи, когда он преодолевал Пиренеи, а также воспоминания о том, как он шел, когда должен был бы спать, но ему приходилось шагать, чтобы не замерзнуть. И по какому-то удивительному закону, которому подвластны мы все, он одинаково дорожил и счастливыми днями, проведенными в саду Серафины, и морозными ночами, которые коротал в обществе горных вершин.
А Серафина показала Родригесу сад, который располагался сразу за домом, длинным и узким клином вторгаясь в дикие заросли. Здесь были большие, серые, густо заплетенные гелиотропами валуны, из-за которых выглядывали другие цветы; буйно цвели азалии, а с деревьев свешивались ползучие лианы, также усыпанные цветами. Были здесь и олеандры, и растения, которые в народе называли Радость Юга, а вдоль всего сада тянулись узенькие тропинки, выложенные по краям ракушками, привезенными с далеких морских берегов.
В селении Нижний Свет была всего одна улица, поэтому стоило немного углубиться в сад, пройдя по тропке между азалиями, и коньки крыш исчезали из виду, а еще через несколько шагов выложенные раковинами с далекого моря дорожки неожиданно обрывались вовсе, и вы оказывались лицом к лицу с величайшим из садовников – с Матерью-Природой, заботливо пестующей своих диких отпрысков. В ее саду тоже были и азалии, и олеандры, только росли они не так часто, как в саду доньи Мираны; были там и свои узенькие укромные тропинки, но они не были обложены ракушками и не имели конца. И, глядя из узкого, вытянутого сада позади дома на сад более обширный, опоясывающий весь мир и отгороженный Космосом от садов Венеры и Марса, вы вряд ли заметили бы между ними разницу или увидели, где именно они соприкасаются, так как расстояние скрадывало промежутки между одиночными азалиями, и от этого казалось, будто от поселка Нижний Свет и до самого горизонта протянулся один пышный и цветущий сад. И в последующие годы, когда бы Родригес ни слышал слово «Испания», произнесенное устами ее верных сынов, он всегда представлял свою страну именно как сад, каким она предстала ему тогда.
Здесь он полюбил прогуливаться с Серафиной, когда прохладным утром она ухаживала за цветами или выходила вечером, чтобы напоить водой любимый росток. На эти прогулки Родригес брал с собой мандолину и время от времени легонько прикасался к струнам и даже пел, когда, любуясь тенистыми зарослями на далеком сияющем холме, они отдыхали на какой-нибудь резной скамейке в дальнем уголке сада, однако большую часть времени он слушал, как Серафина говорит о вещах, ею любимых, или о том, какие мотыльки залетают в этот сад, какие здесь поют птицы и какие разные растут цветы. Юная донья больше не выходила по вечерам сидеть на своем балконе, и они, скрывая праздность под иными именами, подолгу бродили вдвоем по обложенным морскими раковинами тропинкам, но даже в этих неторопливых прогулках были изящество и грация, которых ныне не осталось и в наших танцах. И вечер, тайком прокрадывавшийся сюда со стороны зарослей, частенько заставал их еще в саду, и Родригес либо пел, нимало не скрывая своей беззаботной радости, либо со рвением помогал Серафине в ее простеньких заботах, подвязывая какой-нибудь росток, который вдруг начал расти криво, или подпирая чем-нибудь магнолию, которую повредил ветер. За этими заботами он почти не замечал, как садилось солнце и многоцветный костер заката понемногу гас, уступая место мягким сумеркам, в которых столь удивительным образом меняются все цветы, загораясь тем особенным светом, каким они сияют только в вечернем полумраке. Потом они возвращались в дом, и притихший сад с его сумеречными тайнами оставался за их спинами, а впереди, словно другая страна, распахивало им свои объятья теплое мерцание многочисленных свечей. И после ужина Родригес и дон Альдерон обыкновенно еще долго сидели вдвоем, попивая вино и обсуждая грядущее мира; Родригес придерживался той точки зрения, что именно Испании назначено править миром, а его молодой хозяин опасался, что мир отойдет под власть мавров.
Так проходили дни.
Но однажды вечером, когда Родригес и Серафина снова вышли в сад, они заметили, что цветы – бледные и неясные в темноте – выглядят загадочнее обычного и что они благоухают как-то особенно сильно, приветствуя приближение ночи и сзывая крупных бражников слететь из затоплявших сад сумерек, чтобы повисеть перед каждой раскрытой чашечкой на трепещущих крыльях, – слишком быстрых, чтобы их можно было рассмотреть; казалось, еще немного, и из азалий выглянут ночные феи, и замешкавшиеся в саду Родригес и Серафина неожиданно почувствовали, что волшебство уже здесь. Должно быть, это был самый сокровенный час из всех, какими богата Природа, – час, который человек может лицезреть, только если отважится выйти из дома впотьмах; и сова, покинув свое потаенное убежище, приблизилась к границам сада и один раз крикнула в темноте пронзительно и чисто, как бы напоминая об этом Родригесу, но он не внял ее голосу и продолжал шагать по дорожке в молчании.
Он уже сыграл на мандолине, и она вплела в торжественную неподвижность всепонимающего вечера то, что сумела выразить, а после ее плача, прозвучавшего особенно печально и исполненного страданий множества людей, ибо это была достаточно старая мандолина, Родригес погрузился в угрюмое оцепенение, сознавая, что его жалкие слова ничего к этому не прибавят.
Заговори он, и Серафина поняла бы его, ибо ее мысли все еще дрожали в такт голосу мандолины, пришедшему к ней послом от Родригеса, но наш молодой человек никак не мог найти слов, которые соответствовали бы той высокой тональности, какую играючи взяла мандолина. Его глаза говорили, а вздохи подтверждали все то, что высказал певучий инструмент, но язык оставался нем.
И тогда заговорила Серафина, первой нарушив гнетущую тишину, которая незримо следовала за ними вдоль извилистой стены цветущих азалий:
– Любите ли вы цветы, сеньор?
– Я обожаю их, сеньорита, – ответил Родригес.
– В самом деле? – переспросила Серафина.
– Конечно да, – кивнул Родригес.
– Но тогда, если я только не ошибаюсь… – сказала донья Серафина. – Разве не был несколько увядшим и поблекшим цветок, который вы держали в руках, когда проезжали под нашим балконом?
– Разумеется, он завял, – ответил Родригес. – Ведь этой розе исполнилось уже несколько недель.
– Я полагала, – заметила на это Серафина, – что того, кто любит цветы, свежие розы должны волновать больше.
В каком бы тупом оцепенении ни пребывал в те минуты Родригес, природная сообразительность не оставила его. Признаться, что он получил эту розу от Серафины, означало бы предъявить на нее какие-то права, словно то, что доселе оставалось для него лишь надеждой, было неопровержимо доказано.
– Сеньорита, – сказал он, – я нашел этот цветок на святой земле.
– Я не знала, – ответила Серафина, – что вы путешествовали так далеко.
– Я нашел его здесь, – сказал он, – под вашим балконом.
– Возможно, я случайно уронила его, – промолвила Серафина, опуская глаза. – С моей стороны это было неосторожно.
– Я до сих пор храню его, – признался Родригес и протянул ей потрепанную, побуревшую розу.
– С моей стороны это было неосторожно, – повторила Серафина.
И тут, прямо в этом благоуханном саду, при тусклом вечернем свете, призрак давно увядшей розы представил друг другу души Родригеса и Серафины, и внимательные цветы вокруг услышали, как Родригес рассказывает историю своей любви, а склонившись над тропинкой, выложенной по краям белыми раковинами, услышали они и ответ Серафины, хотя со стороны могло показаться, будто все цветы только и делают, что любуются вечером и слегка приподнимают листья в ожидании дождя.
Один за другим темные, сумеречные покровы опускались на землю оттуда, где еще недавно светилась вечерняя заря, словно армия тьмы раскинула свои шатры на землях, покинутых детьми света. С холмов слетелись к саду совы, и их протяжные высокие крики, перемежающиеся периодами полной тишины, предупреждали всех и каждого в этом краю, что настал час, не предназначенный для людей, но ни Родригес, ни Серафина их не слышали. Тем временем в бледно-голубом небе, где никто не ожидал ее увидеть, появилась улыбчивая звезда. То была Венера, с радостью покровительствовавшая всем влюбленным, о чем и просили ее люди всех канувших в прошлое столетий, которые давным-давно назвали ее так и с тех пор молились ей с вершин холмов, опустив глаза долу и простирая руки навстречу ее вечному, внимательному оку. Под мерцающими лучами звезды, устремившимися к земле, чтобы благословить их, Родригес и Серафина негромко говорили друг с другом на виду у богини, и их голоса то шепотом, то легким дуновением разносились среди цветов, нисколько не беспокоя маленьких пугливых зверьков, которые лишь в сумерках с осторожностью выползают из своих нор и укрытий. И Природа простила их за то, что в этот час они еще здесь, хотя совсем рядом, как будто бы даже за стволом ближайшей азалии, чуть слышно чаровала и пела самая старая из вечных тайн.