Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 26)

– Скверная песня, сеньор, и такая же скверная музыка, – сказал совсем рядом с ним чей-то негромкий голос.

Как бы сильно ни уязвили эти слова Родригеса, весьма гордившегося своей мандолиной, в том, как они были произнесены, он узнал речь благородного идальго и понял, что в лунном свете приближается к нему из-за угла дома с балконом некто равный ему; знал он и то, что столь вежливая просьба должна быть столь же вежливо удовлетворена.

– Сеньор, – ответил Родригес, – я прошу вас только об одном одолжении: позвольте мне прислонить к стене мандолину, прежде чем мы с вами поговорим о моей музыке.

– Разумеется, сеньор, – ответил ему незнакомец, – потому что мандолина здесь совершенно ни при чем.

– Премного вас благодарю, сеньор, – ответил на это Родригес.

С этими словами он поклонился кавалеру, который, как он теперь видел, тоже был молодым, высоким и гибким и кого мы могли бы избрать в качестве главного действующего лица наших хроник, не отыщи мы Родригеса.

Затем наш молодой человек отступил чуть назад, постелил на землю свой платок, а на него поставил мандолину, прислонив ее к стене. Обезопасив таким образом инструмент от пыли или случайного повреждения, он шагнул навстречу пришельцу и вытащил шпагу.

– Итак, сеньор, – сказал он, – давайте же поговорим о музыке.

– С превеликой радостью, сеньор, – ответил молодой человек, который тоже успел обнажить клинок.

В безоблачном небе стояла полная луна, а ночь обещала быть погожей.

Едва только в лунном свете засверкали, скрещиваясь, блестящие тонкие рапиры, как рядом со сражающимися появился Мораньо; остановившись поблизости, он стал наблюдать за поединком. Купив грудинки, Мораньо прямиком отправился к дому с балконом, ибо, хотя он и не знал ни слова по-латыни, он не мог не заметить безмолвный привет, адресованный его господину при въезде в поселок, равно как не мог не понять сути того, о чем кричал затуманенный взгляд Родригеса. Теперь он стоял и смотрел за битвой, в то время как оба кавалера стойко удерживали каждый свою позицию.

А Родригес припомнил все удары и финты, которым научился у своего отца, – те самые, которым учил того в дни юности Себастиани, прославленный мастер клинка из города Мадрида, и некоторые из этих приемов были знамениты, а некоторые мало кто знал. Но все удары, которые Родригес наносил один за другим, его противник легко парировал.

На мгновение Родригес испугался, что Мораньо увидит, как легко были отражены шпагой незнакомца все выпады и обводки, на которые он так надеялся, однако потом он решил, что Мораньо мало что смыслит в искусстве владения клинком; утешившись этим, Родригес сам парировал несколько выпадов своего противника, которые были ему неизвестны. Что-то, однако, подсказало Мораньо, что неизвестный идальго был мастером знатным и что холодный блеск его проворной лунно-голубой рапиры грозит Родригесу неминуемой смертью. Тогда он сдвинулся с места, с которого наблюдал за поединком, и растаял в густой тени, в то время как шпаги продолжали сверкать и сталкиваться друг с другом с таким звуком, словно сама Смерть не торопясь точила в темноте свою косу.

Между тем Родригес начал понемногу отступать, а противник пошел вперед; все приемы и обводки, которые наш молодой человек считал неотразимыми, не принесли ему успеха, и теперь он, усталый и утомленный, вынужден был только парировать градом сыпавшиеся на него удары; незнакомец же продолжал его теснить, нещадно терзая слабеющую оборону Родригеса, и изготовил уже свой клинок для последнего, смертельного выпада, которому, как понял наш юноша, кабальеро научился в секретной школе в какой-нибудь лачуге на вершине горы и который он несомненно уже не раз с успехом применял. И вдруг противник рухнул прямо к ногам Родригеса, получив сильнейший удар сковородой по затылку.

– Мерзкий плут! – вскричал Родригес, увидев перед собой Мораньо со сковородой в руках и тем виновато-счастливым выражением на лице, какое встречается порой у собак, когда они совершают какую-нибудь глупость, которая, по их мнению, должна порадовать хозяина.

– Я ваш слуга, сеньор! – ответил Мораньо растерянно.

– Жалкий, мерзкий плут! – повторил Родригес.

– Но, сеньор, – жалобно возразил Мораньо, – разве не должен я беспокоиться не только о вашей еде и удобстве, но и о вашей жизни?

– Молчи! – прогремел Родригес, с беспокойством склоняясь над поверженным кабальеро, который, впрочем, не потерял сознания, а испытывал лишь небольшое головокружение, о чем наш молодой человек заключил по тому, как неуверенно, сильно налегая на предложенную Родригесом руку, его противник поднимался с земли.

– Увы, сеньор, – сказал Родригес. – Этот мерзкий негодяй – мой слуга. Он заслуживает хорошей порки. Его просто необходимо высечь, да так, чтобы его поганая плоть отстала от костей. Скажите, сеньор, ваша рана все еще причиняет вам боль? Быть может, вы присядете и передохнете, пока я как следует изобью этого мужлана, а потом мы продолжим нашу беседу?

И с этими словами наш молодой человек бросился к платку, на который поставил мандолину, и разложил его на земле, чтобы незнакомец мог сесть.

– Нет-нет, – отозвался тот. – Это пустяки. Я чувствую, что моя голова уже прояснилась.

– Но отдохните, сеньор, отдохните! – настаивал Родригес. – Отдохнуть перед схваткой никогда не мешает. Отдохните, пока я примерно накажу этого мошенника!

И он подвел незнакомого идальго к расстеленному на земле платку.

– Позвольте мне осмотреть вашу голову, сеньор, – продолжил он, и незнакомец, которого Родригес заставил-таки присесть, снял с головы свою шляпу с плюмажем из перьев.

Пока он сидел на земле и приводил ее в порядок, выяснилось, что рана не опасна и не должна иметь никаких последствий.

– Да будут благословенны все святые! – воскликнул Родригес. – Нам не придется прерывать нашей стычки. Просто отдохните немного, сеньор.

– Но я же сказал, что это пустяки, – возразил незнакомец.

– Однако какой урон понесло ваше достоинство! – вздохнул Родригес. – Может быть, когда вы немного отдохнете, вы захотите сами наказать этого подлого мерзавца?

– Насколько я могу судить, – ответил незнакомец, – я в состоянии проучить его прямо сейчас!

– Если вы действительно полностью оправились, сеньор, – предложил Родригес, – то моя шпага в вашем распоряжении. Вы можете хорошенько высечь этого прохвоста ее плоской стороной или какой вам будет угодно. Таким образом, вы нисколько не обесчестите своего клинка, прикасаясь им к шкуре презренного негодяя.

Незнакомец улыбнулся: видно, идея ему понравилась.

– Это благородное предложение, сеньор, – ответил он, с поклоном принимая протянутую Родригесом шпагу.

Мораньо между тем никуда не убежал, а стоял неподалеку в крайнем недоумении. Что же должен делать слуга, как не заботиться о своем господине? – удивлялся он. Как заботиться о нем, если господин будет мертв? А мертв он будет, как казалось Мораньо, по собственной вине, коли собирается позволить убить себя первому встречному, кто окажется в состоянии это сделать. Честный Мораньо был настолько озадачен этим вопросом, что даже не двинулся с места, увидев в свете луны, как недавний противник Родригеса с очень сердитым видом направляется прямо к нему, сжимая в руке шпагу. Лишь потом Мораньо испугался.

Тем временем идальго приблизился и протянул левую руку, чтобы схватить Мораньо за плечо. Тут же сковородка взлетела вверх, незнакомец попытался парировать ее… но то был выпад, которого не знала и которому не могла научить ни одна фехтовальная школа, и он снова растянулся на земле с гудящей от удара головой. Тут Родригес повернулся к Мораньо и сказал ему…

Нет, реализм, конечно, вещь очень неплохая; более того, я знаю, что долг автора велит мне рассказать обо всем в мельчайших подробностях и что, поступив подобным образом, я мог бы снискать себе славу писателя-новатора, дерзко попирающего замшелые традиции. Но ведь мою книгу может прочесть какая-нибудь юная леди в какой-нибудь далекой стране или в той же Англии лет, скажем, через двадцать, а я бы предпочел, чтобы она так и не узнала, что сказал Родригес Мораньо. Надеюсь, я ничем ее не разочаровал. Вкратце же суть сказанного молодым человеком сводилась к тому, что он велел Мораньо немедленно убираться прочь и никогда больше не возвращаться. Отныне он больше не был слугой Родригеса.

Услышав эти слова, Мораньо повернулся в великой печали и тотчас же пропал в темноте, а Родригес снова бросился на помощь своему упавшему противнику.

– Сеньор, сеньор… – бормотал он с таким чувством, какое приучили нас скрывать прохладный климат и последние несколько веков, весьма, кстати, унылых, и ничего иного, кроме этих слов, Родригес сказать не мог.

– Всего лишь… легкое головокружение, – прошептал незнакомец.

Уронив слезу на лоб противника, Родригес помог ему подняться.

– Сеньор! – пылко сказал он. – Мы должны закончить наш разговор во что бы то ни стало. Теперь, когда проклятый плут сбежал, нам…

– Но у меня еще немного кружится голова, – перебил его противник.

– Тогда я сниму один башмак, – предложил Родригес, – оставив второй на ноге. Это придаст мне некоторую неустойчивость, уравняв наши шансы, и вы не окажетесь в невыгодном положении. Идемте же, – добавил он участливо.