Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 28)
И, все так же не глядя на него, она склонилась над раненым идальго, а он чуть-чуть приподнялся на локте.
– Это пустяк, – сказал он, – Серафина…
Но она продолжала склоняться над ним, и недавний противник Родригеса уронил голову на подушки, хотя глаза его оставались открытыми и ясными. Серафина же положила руку ему на лоб и тихо с ним заговорила, изливая на него свое сочувствие, за ничтожную часть которого Родригес с радостью подставил бы голову мечу.
«И все это, – подумал он с горечью, – благодаря трем ударам сковородой, нанесенным канальей Мораньо!»
И его гнев вспыхнул с новой силой.
Потом из темноты, где вся в белом, словно статуя утешения, недвижно стояла Серафина, пришла к Родригесу еще одна тревожная мысль. Кто был этот человек, который столь таинственным образом соединился в его сознании со всеми неизвестными и непонятными вещами, населяющими тьму просторной комнаты? Почему он напал на него нынешним вечером? Кем приходится он Серафине? Все эти вопросы подступали к нему из мрака, такие же угрюмые и тревожные, как выпестовавшая их тьма. И Родригес замер, не смея заговорить с Серафиной, дожидаясь разрешения произнести хотя бы несколько слов, а таким разрешением мог бы стать для него простой взгляд. Но ни одного взгляда он так и не дождался.
Раненый тем временем смежил веки, словно успокоенный красотой Серафины. Она же продолжала стоять подле него, безмолвная и встревоженная, и ее белое платье все так же светло мерцало в темноте. Слуга, застыв у порога, по-прежнему держал свечу высоко, словно эта маленькая частичка земного света была совершенно необходима, чтобы сдерживать фантастическое буйство луны, которая иначе могла затопить своей магией все вокруг. Родригес тоже оставался на прежнем месте и едва осмеливался дышать. Все затихло. И тут из распахнутой двери, сквозь которую вошла Серафина, – из двери, едва освещенной золотой свечей, в одиночку сражавшейся с луной, появилась и поплыла через комнату, в которой чередовались полосы мрака и столбы лунного света, хозяйка дома, мать Серафины. Как и дочь, она сразу направилась к лежащему на диване юноше, не удостоив Родригеса даже мимолетного взгляда. Двигалась она с тем же достоинством, что и Серафина, и так же гордо держала голову, вот только годы лишили ее той грации, какой обладала молодая донья. И хотя то, что перед вами мать и дочь, было видно сразу, старшая госпожа вызывала мысли о прекрасных, но земных вещах: об обширных вечерних садах, о смутно белеющих в темноте статуях, о летнем зное и обо всем подобном, что накрепко привязывает нас к окружающему миру; Серафина же заставляла Родригеса думать о светлых весенних сумерках – таких же, как те, когда он впервые увидел ее, – и потому ему представлялось, будто подлинная ее родина не на земле, а далеко отсюда, на мягких тучных лугах вблизи луны, где молодая девушка много раз гуляла в некончающихся сумерках, намного длиннее тех, что мы знаем, и где ее окружали все самые изящные наши фантазии, слишком прекрасные для морщинистой, грубой земли.
Когда госпожа, так и не бросив на Родригеса ни одного взгляда, приблизилась к дивану, на котором простерлось тело молодого идальго, все мечты нашего юноши исчезли, словно легкие мотыльки, привычно поднявшиеся высоко в июньское небо и вдруг застигнутые там кромешной ночью, вызванной полным затмением солнца. Он ни словом не обменялся с Серафиной и не был знаком с ее матерью, никто из них не знал даже его имени, и теперь он, Родригес, ни на какое гостеприимство рассчитывать не мог. Все его надежды и фантазии слишком долго порхали и роились перед лицом Серафины, слишком долго купались в ее красоте; теперь же они умирали, а когда умирают мечты человека, что остается ему, как не последовать за ними?
Родригес внезапно вспомнил, что его левая нога все еще разута и что правый глаз все еще завязан; всего несколько минут назад это нисколько его не беспокоило, ибо тогда главной заботой юноши было скорее отнести раненого в дом, однако теперь, стоило ему подумать о своем внешнем виде, как эти два обстоятельства тут же начинали терзать его. Родригес открыл было рот, чтобы объясниться, однако прежде, чем он нашел подходящие слова, взгляд его упал на мать Серафины, стоявшую у кушетки, и наш молодой человек почувствовал, что, внеся в дом незнакомого идальго, дабы тот скорее оправился от раны, он каким-то образом причинил зло Пенатам[6] этого дома – им или чему-то еще, что бы ни пряталось во мраке этой длинной комнаты.
Именно это и было причиной подавленности Родригеса, которая казалась особенно глубокой еще и потому, что наш юноша с самого утра ничего не ел. В сем благоприятном климате его отчаяние разрослось до гигантских размеров. Юноша снова приоткрыл рот, чтобы попрощаться, однако под тяжестью дум, сковавших его язык, опять ничего не сказал и, молча повернувшись, покинул дом с балконом.
Выйдя на улицу, он первым делом подобрал мандолину и левый башмак. Родригес был до крайности утомлен, однако усталость его была скорее следствием крушения надежд, которые уснули в его душе, вконец изнемогшие, а отнюдь не результатом долгого путешествия, почти не сказавшегося на молодых мускулах. Почувствовав, что хочет спать, он посмотрел сначала на ряды закрытых ставнями окон в соседних домах, а потом – на мягкую пыль под ногами, в которой днем нежились собаки. Дорожная пыль больше подходила к его теперешнему настроению, и потому он улегся на землю прямо на том месте, где сражался с неизвестным идальго.
Над улицей – словно гость, прибывший в поселок из соседней долины, – бродяжил прохладный ветерок, однако за четыре дня пути Родригес успел познакомиться со всем, что сопровождает странника в дороге; легкий бриз, холодивший его лоб, ничуть не беспокоил молодого человека, и, прежде чем ветер устал скитаться во мраке и угомонился, Родригес уже спал. Почти на самой границе между сном и явью – с какой ее стороны, Родригес не мог бы сказать точно – ему почудилось, что выходящее на балкон окно скрипнуло, и он тут же проснулся и бросил взгляд наверх, однако на темном балконе ничто не шелохнулось, а окно было крепко заперто. Очевидно, звук, донесшийся до него сверху, произвела не открываемая, а, наоборот, запираемая рама. Некоторое время Родригес еще гадал об этом, но вскоре его усталые мысли снова успокоились, и к молодому человеку пришел сон.
Родригеса разбудил мелкий дождь, брызгавший ему прямо в лицо, – и это, кстати, первый легкий дождь, попавший в романтическую повесть. Как правило, в подобных произведениях описаны бури, гнущие вековые дубы и превращающие их в освещенные вспышками молний кошмарные тени; грозы, под аккомпанемент которых злодеи бегут за границу или герои отыскивают место, где можно было бы укрыться от непогоды; а также треплющие широкие плащи ураганы, свирепый град и обильные снегопады, но до сих пор нигде не было сказано ни слова о легкой измороси. Между тем давно рассвело, наступило утро, но было оно бледным, унылым и безотрадным.
Балкон над Родригесом оставался пустым, но теперь, при свете разгорающегося дня, в нем не было ничего романтического. Дождевая вода монотонно капала с него вниз, и неприветливая нагота балкона казалась молодому человеку стократ хуже, чем самые зловещие ночные тени.
А потом Родригес вдруг увидел лежавшую рядом с ним на земле розу. И из всех фантазий, надежд и догадок, что в одночасье ожили в уме юноши, только в одном он был уверен – эта роза появилась здесь до того, как пошел дождь, ибо под цветком пыль все еще оставалась сухой и белой, в то время как вокруг она потемнела от влаги.
Родригес попытался сообразить, как долго мог продолжаться дождь; было вполне возможно, что роза пролежала в пыли всю ночь, однако тайна не желала уступать, и ее тень продолжала скрывать все, за исключением одного – того, что он уже знал: цветок оказался здесь прежде, чем начался дождь. Дом с балконом тоже хранил молчание и не подал Родригесу никакого знака.
Тогда молодой человек бережно спрятал розу под камзол – предварительно завернув ее в платок, ранее укрывавший мандолину, – чтобы увезти ее далеко от селения Нижний Свет, в края, где розы весьма распространены, и даже в такие места, где они не известны; об этом он, однако, пока не знал и не узнал вплоть до одного весьма отдаленного дня.
Не без грусти Родригес оставил дом с балконом под печальным дождем, а сам в одиночестве зашагал прочь – искать свои войны.
Хроника седьмая
О том, как Родригес оказался в Тенистой Долине
Родригес по-прежнему считал, что его христианский долг заключается в том, чтобы убить Мораньо. И все же больше, чем удобств и сухой погоды, ему недоставало бодрой болтовни слуги, равно как и его философии, в которую с одинаковой легкостью укладывались любые события. В первый день путешествия все было для Родригеса новым, и казалось, даже нежные анемоны составляют ему компанию, однако теперь юноша открыл для себя, что одинокому путнику дорога кажется намного длиннее.
Когда бы ни предложил он передохнуть или поесть, Мораньо немедленно соглашался со всеми его желаниями, и даже когда Родригес заговаривал о том, что завоюет замок участием в каких-то гипотетических войнах, слуга не сомневался в его словах. Теперь же он удалил Мораньо со своей службы и даже прогнал, угрожая шпагой, и у него не осталось никого, кто готовил бы ему еду и верил планам, которые строило его честолюбие. Никто больше не говорил о войнах как о естественном конце предпринятого Родригесом путешествия. Сейчас эти войны казались одиноко бредущему под дождем юноше слишком далекими, а мечты о замке – трудноосуществимыми. Между тем унылый дождь, капли которого нисколько не способствовали расцвету каких-бы то ни было надежд и фантазий, все лил, и лил, и лил…