Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 21)

Человека, которого жандармы хотели вздернуть на суку, Родригес тоже никогда не встречал; на первый взгляд он казался полным, как и Мораньо, однако был выше его на целый фут, а при ближайшем рассмотрении выяснилось, что его тело состоит из одних сплошных мускулов. Незнакомец был голубоглаз, широк в плечах и одет в старый камзол коричневой кожи.

Очевидно, было что-то такое в горделивой осанке и высоко поднятой голове Родригеса, что придавало ему вид настоящего вельможи, какой может быть и у самого короля, вышедшего к своим придворным, – вид, вполне соответствующий славному клинку и залихватскому перу на шляпе. И стоило жандармам заметить Родригеса, как они стали сама любезность и тут же пригласили молодого человека полюбоваться казнью, за что он и поблагодарил их с изысканной вежливостью.

– Это, конечно, не бой быков, – сказал командир жандармов чуть ли не извиняющимся тоном, однако Родригес отмахнулся от его объяснений и заявил, что будет очень рад возможности взглянуть на повешение.

Смирись, читатель, если я оправдываю дурные цели и пытаюсь извинить то, что извинить нельзя. На протяжении своей жизни мы путешествуем по всему миру и – то здесь, то там, как во время мира, так и во время войны – то и дело сталкиваемся или снова расходимся, как случайные попутчики или просто чужие люди; наши встречи порой так коротки, что времени хватает лишь на то, чтобы заглянуть друг другу в глаза. Этот взгляд – единственное, что помогает нам понять, что за человек стоит перед нами; людей же можно разделить на две основные категории. Первые всегда себе на уме и постоянно что-то планируют; это недобрые и молчаливые люди, которые копят деньги и собственность и стараются повернуть свои дела так, чтобы закон – как и все остальное – был на их стороне. И на их стороне действительно почти все, за исключением женщин, Небес и, наконец, нескорой симпатии простых людей.

Вторые же – беззаботны и веселы, их глаза сияют, их деньги не задерживаются в карманах, они скорее рассмеются, чем начнут строить планы, и похоже, что они по праву унаследовали счастье, ради которого другим приходится пускаться во все тяжкие и которого они не могут достичь, несмотря на все ухищрения и интриги.

А в том, кому суждено было стать главным действующим лицом в предстоящем развлечении, Родригес узнал человека второго типа.

Даже если бы служители закона изловили святого, неосмотрительно забредшего слишком далеко от границ своей Небесной обители, и вознамерились его повесить, Родригес знал бы, что его долг помочь закону, коли в его помощи возникла бы нужда, а потом аплодировать свершившемуся правосудию. Закон для него всегда был самым святым из всего созданного людьми, если, конечно, не считать природу закона божественной; теперь, однако, благодаря бесценному опыту последних двух дней, позволившему Родригесу познакомиться с законом поближе, он считал его самой незрячей и глупой вещью из всего, с чем ему приходилось сталкиваться с тех пор, как кто-то утопил котят, которых принесла его кошка Табитарина в долинах Аргенто-Арес.

Вот в таком плачевном состоянии пребывал дух Родригеса, когда он заметил веселый взгляд человека в кожаном камзоле, стоявшего со связанными руками под длинной дубовой веткой; именно тогда юноша твердо решил разочаровать Ла Гарду (боюсь, что и тебя, читатель), лишив жандармов развлечения, которое они вознамерились себе устроить.

– И вы думаете, – сказал Родригес, – что эта ваша ветка выдержит такого здоровенного молодчика?

Откровенно говоря, это была превосходная, крепкая ветка, однако не столько слова Родригеса, сколько озабоченный взгляд, который он устремил в крону дерева, возымели действие на жандармов, заставив их забеспокоиться; очень скоро все четверо уже разыскивали новое дерево, а когда четверо мужчин занимаются в лесу чем-то подобным, время летит быстро. Вскоре подоспел и Мораньо, и Родригес сделал несколько шагов ему навстречу.

– Сеньор, – сказал Мораньо, отдуваясь, – у них нет грудинки, но я добыл вот эти две бутылки вина. Это довольно крепкое вино, которое здорово притупляет все чувства, а нам придется притуплять их, как только мы проголодаемся основательно.

Родригес как раз собирался пресечь болтовню Мораньо, когда неожиданно подумал о том, что вино может им пригодиться. Тут он ненадолго замолчал; пока же он размышлял, Мораньо огляделся и, увидев Ла Гарду, моментально понял, что происходит, ибо – как и любой другой человек – он довольно быстро замечал все дурное.

– А лошадей-то никто не охраняет, – только и сказал он, поглядывая на четырех животных, которые паслись на привязи неподалеку.

Но ум Родригеса уже разрабатывал план более надежный, чем тот, который пришел в голову Мораньо. И молодой человек посвятил слугу в то, что он задумал. Тем временем, судя по тому, как служители закона подергивали сдвоенную веревку, все еще свисавшую с ветки дуба, становилось ясно, что они наконец-то убедились, что этот первый вариант был самым подходящим для их целей.

Жандармы уже задирали вверх головы, а на губах их зрели готовые вот-вот сорваться вопросы, когда они увидели Родригеса, возвращающегося в обществе Мораньо. Но, прежде чем кто-нибудь из них успел заговорить, Мораньо метнул в них издалека частицу своей мудрости, ибо несколько мудрых слов, брошенных в подходящий момент, непременно всколыхнут самые глубокие воды и вызовут волнение, которое что-нибудь да вынесет на поверхность.

– Сеньоры, – сказал Мораньо, – разве можно наслаждаться повешением, не промочив горла?

Таким образом он на несколько минут отвлек внимание жандармов от дела, к которому они готовы были приступить, и заставил их задуматься не о крепкой шее пленника, а о собственных глотках и о том, не пересохли ли они, – в южных же странах обычно не требуется слишком много времени, чтобы понять, что дело именно так и обстоит. В следующий момент Мораньо позволил им мельком увидеть две большие бутылки, доверху полные вина, так как вогнутое дно, которое по праву позволяет нашим бутылкам для шампанского занимать достойное место в ряду самых известных уловок виноторговцев, в те времена еще не было изобретено.

– Это справедливо, – сказали жандармы.

Но Родригес заставил Мораньо убрать одну из бутылок в мешок, который тот носил с собой; когда же жандармы увидели, что одна из бутылок исчезает из виду, они сразу решили, что вторая предназначается им, хотя объяснить словами ход их мыслей было бы весьма затруднительно. Как бы там ни было, казнь снова оказалась отложена.

В бутылках, принесенных Мораньо, оказалось сладкое и тягучее желтое вино, много крепче нашего портвейна; по крепости только наш виски мог бы с ним соперничать, однако в теплом климате южной страны это вино прекрасно выполняло свою главную функцию. Жестом подозвав слугу, Родригес взял у него бутылку и протянул одному из жандармов, но едва тот поднес горлышко к губам, как молодой человек остановил его, заявив, что он уже выпил свою долю. То же самое Родригес проделал и со вторым законником.

На свете найдется мало таких вещей, которые Ла Гарда осуждала бы сильнее, чем недостаток радушия и щедрости, особенно когда дело касается дармовой выпивки, и четверо жандармов тщетно старались справиться со своей неприязнью к Родригесу, вызванной этим весьма существенным на их взгляд недостатком молодого человека, ибо именно так они расценили его поведение. Другой вопрос – правы они были или нет, однако, как бы там ни было, места для элементарной осторожности в их головах не нашлось.

Пока третий жандарм прикладывался к бутылке, наш молодой человек ненадолго отвернулся, чтобы сказать несколько слов Мораньо и использовать ту возможность, которая, как он начинал опасаться, вполне могла ускользнуть; когда же он обернулся, бутылка чудесным образом опустела ровно наполовину. Родригес рассчитал все точно.

После этого молодой человек поднес бутылку к своим губам и подержал ее там некоторое время, пока четвертый жандарм, охранявший пленника, искоса поглядывал то на него, то на Мораньо, к которому бутылка перешла от Родригеса. Но ни сам Родригес, ни Мораньо на самом деле не выпили ни глотка.

– Можешь допить все, что осталось, – сказал молодой человек взволнованному наблюдателю, который шагнул вперед, все еще полный сомнений, сменившихся теплым чувством невыразимой благодарности, лишь только он увидел, сколько вожделенной влаги пришлось на его долю.

Таким образом, четвертый стражник выпил не намного меньше, чем два полных стакана вина, которое, как я уже предупреждал, было крепче портвейна, а ведь в Испании стояла весна и приближался жаркий полдень.

После этого жандарм вернулся под дуб охранять пленника; там он прилег на мох, не забывая, впрочем, о том, что долг не велит ему спать. Несколько позднее он взялся рукой за конец веревки, которой были связаны лодыжки арестованного, чтобы стеречь его, даже если ему вдруг случится задремать…

Между тем из четырех жандармов двое выпили чуть больше, чем по ликерной рюмке. Им Мораньо сделал знак, показывая, что есть еще одна бутылка, а затем, зайдя за спину Родригеса, потихоньку откупорил ее и вручил стражникам предмет их вожделения; каждый из двоих приложился к бутылке довольно основательно, оставив немного и жандарму, который был третьим в первый заход. Не прошло и минуты, как души всех троих затосковали в своих непослушных телах и готовы были с радостью отправиться куда-то очень далеко – порхать и веселиться вместе с детьми света, пока их бренные оболочки вытянулись на мху и пока солнце припекало сильней и сильней, легко проникая сквозь зелень молодой листвы. Все вокруг было тихо и неподвижно, за исключением крылатых насекомых, которые вылетали из полумрака под деревьями и, сверкнув в лучах солнца, снова исчезали, словно крошечные метеориты. Впрочем, нельзя забывать, что всякое движение является отражением человеческих мыслей, а они-то интересуют нас прежде всего; если мысль не стоит на месте, а течет и бурлит, то говорить о том, что все было неподвижно под дубом, нельзя, ибо отбрасывает ли мысль ту особую тень, которую мы называем действием, или же просто остается той силой, которая незаметно для глаза приводит в движение материю, – и в том и в другом случае она лежит в основе повести, которую мы пишем, и жизни, которой мы живем; именно мысль дает Истории весь материал, с которым та имеет дело, и понуждает ее оформить все происшедшее в виде толстых книг.