Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 20)
Хроника пятая
О том, как Родригес очутился в сумерках и увидел Серафину
Родригес, будучи склонным к философствованию, немедленно стал раздумывать об ожидавшем их пути и пытаться определить, где север, потому что именно через северную границу он мог бы покинуть Испанию, а он все еще хотел ее покинуть, коль скоро в этой стране не было никаких войн.
Мораньо, не так отчетливо представлявший себе, что такое философия, не стал тратить мысленных усилий даром и вспоминать о прошедшей ночи; не откладывая дела в долгий ящик, он установил на камнях сковороду и, достав все, что оставалось от его запасов грудинки, отправился на поиски дров для костра. Грудинка терпеливо ждала, пока Мораньо наберет достаточно топлива, поскольку на вершине горы не росло ничего, кроме вереска, кустики которого торчали из щелей между камнями довольно далеко друг от друга.
И Родригес, так же далекий от того, чтобы вновь и вновь пережевывать события прошлой ночи, понял, глядя на эти приготовления, как сильно он проголодался. Когда же Мораньо разжег огонь и в воздухе поплыл запах еды, тот, кто заведовал кафедрой Магии в Сарагосе, полностью исчез из мыслей обоих, хотя именно на этом самом месте они провели ночь в высшей степени странную и удивительную, – впрочем, там, где есть грудинка и голодные мужчины, вчерашнее легко забывается.
– Мораньо, – сказал Родригес, – сегодня нам предстоит совершить большой переход.
– Конечно, сеньор, – отозвался Мораньо. – Нам надобно спешить, чтобы поскорее попасть на войну, ведь у вас, сеньор, до сих пор нет ни замка, ни земель, ни богатства…
– Идем, – позвал Родригес.
И Мораньо закинул сковороду за спину: путешественники как раз доели свои последние запасы, так что ему оставалось только встать и он был готов двинуться в путь. Дым от маленького костра был почти прозрачным, и его легкие серые клубы медленно поднимались в небо; возле костра на горе не было никого, кто мог бы пожелать им счастливого пути, и путешественникам не с кем было попрощаться и поблагодарить за гостеприимство, каким бы необыкновенным оно ни казалось.
Они карабкались вверх до тех пор, пока не достигли иззубренного гребня горы, откуда стала видна раскинувшаяся в утреннем свете широкая долина; за горой их ждал день.
Северный склон хребта оказался совсем иным, нежели нагромождение черных сердитых скал, по которому они взбирались прошлым вечером, торопясь поскорей оказаться под крышей Дома Чудес. Этот склон был ровным, сплошь покрытым густой травой; он простирался далеко вперед, и уже очень скоро отлогий спуск, способный поделиться проворством с самой юностью, должен был придать скорости даже Родригесу, не говоря уже о том, чтобы облегчить Мораньо, спешащему вслед за своим господином к неведомым войнам, изрядную тяжесть его собственного тела: юность, подобно призраку, неслась впереди него, а удобный склон подталкивал сзади. И все же прежде, чем отдаться ожидающему их пути, они постояли немного на самой вершине, любуясь освещенной солнцем равниной, которая лежала перед ними, подобно открытой странице, где была записана хроника всего предстоящего дня.
Здесь была и дорога, по которой они пойдут, здесь протекали ручьи, через которые им нужно было переправляться, были узкие перелески, в тени которых путешественники могли отдохнуть в полдень, а на дальнем конце равнины, неясно видимое в голубоватой дымке, находилось то место, где им предстояло провести ночь. Все это, словно написанное, виднелось на равнине, на которую смотрели путешественники, но записано это знание было письменами, не предназначенными для их глаз; какими бы ясными они ни были, никто из людей не смог бы перевести эти руны на человеческий язык. Поэтому-то Родригес и Мораньо хотя и видели с высоты дорогу, по которой пойдут, но не могли представить себе тех событий, к которым она их приведет.
– Сеньор, – спросил Мораньо, – будут ли у нас сегодня какие-нибудь приключения?
– Надеюсь, что да, – сказал Родригес. – Нам предстоит долгий путь, а путешествовать без приключений было бы довольно скучно.
Мораньо оторвал взгляд от лица господина и посмотрел на равнину.
– Вон там, сеньор, – сказал он, – где дорога исчезает в перелеске, там из будет наше приключение, как вы думаете? А может быть, вон там… – И он взмахнул рукой, указывая куда-то намного дальше.
– Нет, – ответил Родригес. – Мы будем проходить то место, когда будет еще совсем светло.
– Разве это плохо для приключений? – удивился Мораньо.
– В рыцарских романах говорится, что сумерки или ночь подходят для приключений гораздо больше, – объяснил Родригес. – Полумрак дремучего леса также намного предпочтительнее дневного света, однако на равнине, как видишь, нет дремучих лесов. Когда же наступит вечер, мы, несомненно, столкнемся с приключением, а будет это где-нибудь вон там… – И молодой человек указал на расплывчато-серый край равнины, где она начинала слегка подниматься в направлении цепи холмов.
– Добрые времена, – сказал Мораньо.
Он совсем позабыл, как недавно с сожалением говорил о том, что теперешние времена не чета прошлым. Впрочем, наш человеческий род, если говорить о нем в общем, редко бывает доволен настоящим, и приподнятое настроение Мораньо происходило вовсе не от того, что он сумел вдруг подняться над нашим общим непременным недостатком, просто на этот раз он имел в виду будущее. Будущее и прошлое – вот две вещи, которые являются для всех нас в высшей степени приемлемыми и даже привлекательными; что касается настоящего, то Мораньо вечно был им разочарован.
Когда Мораньо упомянул о добрых днях, Родригес тотчас вознамерился отправиться на их поиски, надеясь, что по меньшей мере один такой день дожидается их сейчас на равнине. Подумав об этом, он тут же зашагал вниз по склону и, наделяя природу своим собственным нетерпением, воображал себе, будто утро негромко зовет его. Мораньо последовал за ним.
Примерно час наши беглецы, бегущие от мира и покоя, двигались вниз по склону и в этот час, незаметно для себя, прошагали пять миль – миль, которые, казалось, бежали мимо них, пока они спокойно шли, – так, без труда, они спустились на равнину. Во второй час путешественники прошли еще четыре мили.
Они мало разговаривали между собой: то ли потому, что Мораньо вынашивал в уме только одну грустную думу, основным лейтмотивом которой была закончившаяся грудинка, то ли потому, что он берег дыхание, не желая отставать от своего господина, который благодаря собственной молодости и чудесному утру спускался вниз по склону столь быстрым шагом, что Мораньо в его сорок с небольшим лет с трудом поспевал за ним.
В конце этих девяти миль Мораньо заметил слева от дороги крошечный хуторок, стоявший чуть в стороне, на пригорке. Впереди же, на расстоянии примерно мили, виднелся узкий перелесок – тот самый, на который путники обратили внимание, озирая равнину с вершины горы. Теперь они поняли, что эти деревья росли, скорее всего, по берегам пересекающего равнину ручья, а значит, эта рощица была самым подходящим местом для полуденного отдыха, который в Испании необходим всем. До полудня оставалось что-то около часа, поэтому Родригес, продолжая шагать по дороге, велел Мораньо добыть еще грудинки и присоединиться к нему в том месте, где дорога исчезала под деревьями. Но не успели они расстаться, как Родригесу неожиданно пришло в голову, что еда может стоить денег. Эта мысль, или, вернее, фантазия, пришла ему на ум совершенно неожиданно и была сродни озарению, ибо юноше еще ни разу не приходилось покупать грудинку. На всякий случай он дал Мораньо ровно пятую часть всех денег, что у него были, – внушительных размеров золотой, величиной с нашу пятишиллинговую монету, на котором, разумеется, были вычеканены с одной стороны символы славы и могущества Испании, принятые в тот Золотой век, а с другой – профиль его величества короля. Эти пять золотых Родригес захватил с собой по чистой случайности, ибо отнюдь не принадлежал к числу тех, кого наши газеты – если бы он вообще удостоился их внимания – называют «бизнесменами средней руки». Как бы там ни было, но при виде золота Мораньо низко поклонился, так как чувствовал, что сей дар судьбы – просто счастливое стечение обстоятельств; сам же он собирался доверить приобретение провизии нескольким мелким серебряным монетам, которые хранил между мотками бечевки и кусочками свиного сала.
Так путешественники ненадолго расстались, и Мораньо отправился за грудинкой, а Родригес поспешил к перелеску, чтобы выбрать самый большой и тенистый дуб на берегу ручья, земля под которым была бы покрыта мягким мхом.
Когда молодой человек оказался под деревьями, он довольно быстро обнаружил высокий раскидистый дуб, однако это дерево было далеко не самым подходящим, чтобы отдыхать под ним в жару. Да и ты, мой читатель, тоже не захотел бы такого отдыха, даже если ты бывал на войне и всякого навидался; дело было в том, что возле дуба Родригес увидел четверых жандармов, которые собирались повесить кого-то на самом крепком и удобном суку.
– Снова Ла Гарда! – сказал Родригес чуть не в полный голос.
Глаза его сами собой опустились, выражение лица сделалось безразличным, да и глядел он, казалось, совсем в другую сторону, хотя брошенный в направлении Ла Гарды осторожный взгляд – такой, что вы нипочем бы его не заметили, – убедил Родригеса, что все четверо жандармов ему незнакомы; успокоившись, он с беспечным видом направился прямо к ним.