Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 23)

Родригес и Мораньо не решились спросить этого человека, что заставило Ла Гарду выбрать для казни именно его, потому что в любой стране непременно найдется около сотни индивидуалистов, число которых в неблагоприятные годы может уменьшаться до полудюжины. Эти люди, как правило, идут сотней – или полудюжиной – своих собственных дорог, однако всегда находится сто первый (или седьмой) путь, который в конце концов пересекается с дорогами, по которым ходят остальные. И когда этим остальным удается схватить одного из славной сотни – или одного из шести, – они, натурально, ведут его к ближайшему дубу, если, конечно, у них есть веревка и если повешение в обычаях данной страны, ибо в различных государствах могут использоваться самые разные способы казни. А по глазам человека в старом кожаном камзоле можно было сразу понять, что он – один из сотни. Поэтому Родригеса интересовало только, как его схватили.

– Ла Гарда выследила вас, сеньор? – спросил он.

– Как видите, – ответил тот, – я забрался слишком далеко от дома.

– Вы путешествовали? – уточнил Родригес.

– Нет, пошел за покупками, – отозвался незнакомец.

При этих его словах Мораньо заметно оживился.

– Сеньор, – задал вопрос и он, – скажите, сколько на самом деле стоит в здешних местах бутылка того вина, что выпила Ла Гарда?

– Этого я не знаю, – ответил ему человек в коричневом камзоле. – Подобные вещи обычно дарят мне просто так.

– А где ваш дом, сеньор? – поинтересовался Родригес.

– В Тенистой Долине, – был ответ.

До сих пор никто и никогда не видел Родригеса ничего не понимающим, так как если он не мог разъяснить ситуацию, то и не тратил сил, пытаясь это сделать. Мораньо же потер подбородок: все, что ему приходилось слышать о Тенистой Долине, было отрывочным и неясным, ибо двигавшиеся с севера путешественники, с которыми ему доводилось сталкиваться, делали большой крюк, лишь бы обогнуть это таинственное место. Поэтому Родригес и его слуга просто наклонились пониже, чтобы рассмотреть узор, появлявшийся на золотом кружочке. Между тем, пока под руками мастера в кожаном камзоле вырастало какое-то изображение, он заговорил о лошадях – и заговорил так, словно его план был подкреплен не меньше чем королевским указом и никаких других вариантов быть не могло.

– Когда я уйду с двумя лошадьми, – заявил он, – вы возьмете двух оставшихся и поскачете во весь опор до деревни, которая называется Нижний Свет. Там отведете их в кузницу мастера Фернандеса, и их подкует для вас человек, которого на самом деле зовут вовсе не Фернандес. – И он взмахнул рукой, указывая на север, куда вела только одна дорога.

Затем его внимание снова оказалось целиком поглощено работой, и, как только голубые глаза этого загадочного человека опустились, Родригес подумал, что расспрашивать его дальше просто не о чем.

Теперь молодой человек видел, что узор, созданный руками удивительного мастера, был изображением короны – простого обруча, от которого поднимались вверх дубовые листья. Эта эмблема лесного царства барельефом выступала на поверхности золотой монеты, поскольку художник-ювелир так выбрал вокруг короны весь металл, что в середине монета оказалась самой тонкой, понемногу становясь толще к краям. Родригес и Мораньо с уважением разглядывали творение рук мастера и молчали, ибо каждое ремесло отстоит не слишком далеко от той черты, за которой начинается магия, а человек в камзоле коричневой кожи, несомненно, был мастером, к тому же за время работы он тоже не проронил почти ни одного слова.

Пока лесная корона не была совершенно закончена и пока ее очертания не стали аккуратными и четкими, прошел примерно час. Наконец незнакомец просверлил отверстие у самого края монеты и, продев в него зеленую шелковую ленточку, которую достал из кармана, неожиданно поднялся и повесил монету на шею Родригесу.

– Носите ее, – сказал он, – когда будете проезжать через Тенистую Долину.

Молвив так, странный незнакомец отступил назад под деревья, и Родригес шагнул за ним, чтобы поблагодарить. Не обнаружив человека в коричневом камзоле за деревом, за которым, как он полагал, тот скрылся, юноша обошел кругом еще несколько дубов; Мораньо тоже присоединился к поискам, но незнакомец как сквозь землю провалился. Стоило им, однако, вернуться на поляну, как из-за деревьев донесся отдаленный шум, и они увидели, что там, где щипали траву четыре лошади, стоят с высоко поднятыми головами только две.

– Нужно и нам ехать, Мораньо, – сказал Родригес.

– Ехать, сеньор? – скорбно переспросил Мораньо.

– Если мы пойдем пешком, – ответил Родригес, – они погонятся за нами.

«Они» означало Ла Гарду; Родригесу не было нужды объяснять это слуге, как я только что объяснил это читателю, ибо в перелеске не было слышно ничего, кроме голосов четырех жандармов, и Мораньо просто не мог ошибиться.

– Может быть, мне следует что-нибудь с ними сделать? – осведомился Мораньо.

При этом наши путешественники стояли совсем близко к своим пленникам, и простой вопрос Мораньо немедленно оборвал яростные проклятия четырех мужчин, как заставляет смолкнуть завывания бури плотно закрытая дверь.

– Оставим их здесь, – ответил Родригес.

При этих словах молодого человека настроение жандармов повысилось, и они снова принялись браниться.

– Ага, понимаю, – кивнул Мораньо. – Они должны умереть в лесу.

– Нет, – покачал головой его молодой господин, отходя к лошадям.

Было в этом коротеньком «нет» что-то, что прозвучало почти пренебрежительно, оскорбив чувства честного Мораньо, и он напрямик высказал свою обиду Родригесу:

– Но как же они смогут найти себе пищу? Я вяжу очень крепкие узлы, господин!

– Мораньо, – заявил ему Родригес, – я помню не меньше десяти способов, описанных в рыцарских романах, при помощи которых связанные люди могут освободиться от пут; несомненно, еще об одном-двух способах я читал, но позабыл, а сверх этого могут существовать и другие уловки, о которых в книгах не говорится. Помимо всех этих способов, один из жандармов может зубами вытащить саблю у своего товарища и ею…

– Может, вырвать им зубы? – предложил Мораньо.

– Идем, – сказал Родригес, и Мораньо с печалью посмотрел на предназначенного ему коня; так человек рассматривает утлую, неуклюжую лодчонку, на которой ему предстоит выйти в море в штормовую погоду.

Родригес помог ему взобраться в седло.

– Сумеешь удержаться? – озабоченно спросил он. – Нам предстоит дальний путь.

– Господин, – ответил ему Мораньо, – эти руки до вечера продержатся.

Тогда Родригес, видя, как крепко вцепился Мораньо в переднюю луку седла своими сильными загорелыми руками, тоже вскочил на коня. Стоило им, однако, тронуться с места, как Мораньо пришлось стиснуть бока лошади сначала пятками, а потом и коленями – настолько неудобной показалась ему ходившая ходуном конская спина.

Родригес первым выехал на беспорядочно петлявшую дорогу и поскакал на север, а каблуки Мораньо не позволяли его лошади отставать от лошади господина. В седле Мораньо держался так, словно учился верховой езде в той же школе, в которой несколько позднее готовились всадники Маколея[5], предпочитавшие править конем «отпустив удила, одной лишь кровавой шпорой». Как бы там ни было, миля за милей быстро оставались позади, пока оба мчались вперед по мягкой белой пыли, которая взлетала из-под копыт в небо и частью оседала обратно на ленивую дорогу, а частью оказывалась в легких Мораньо. Золотая монета на зеленой шелковой ленточке болталась и подпрыгивала на груди Родригеса в такт лошадиному галопу, так что в конце концов он опустил ее за пазуху и надолго о ней забыл. Один раз путники заметили далеко впереди человека, которого спасли от петли: он тоже мчался во весь опор, а за ним неслась налегке вторая лошадь. Но вскоре дорога взобралась на холм, всадник пропал за бугром, и они больше его не видели: как-никак у него была запасная лошадь, на которую он мог пересесть, когда первая устанет, поэтому догнать незнакомца нечего было и надеяться. Должно быть, именно поэтому воспоминания о нем вскоре изгладились из памяти обоих, как позабыт был ими и гостеприимный хозяин, который среди ночи отправился в Сарагосу со всем своим имуществом.

Поначалу мандолина Родригеса, висевшая у него за плечами, довольно чувствительно ударяла его по спине, однако молодой человек слегка ослабил ремень и избавился от неудобств; подобные мелочи, какими бы незначительными они ни казались, способны порой весьма и весьма нас обрадовать. После этого он мог ехать дальше в свое удовольствие. Что касается Мораньо, то он никакого удовольствия не испытывал, да и не стремился к этому. В первый же день своих странствий он надел одежду своего господина, причем в его представлении этот опыт был сравним разве что с зубной болью, то есть был чем-то средним между неудобством и сущим мучением. Во второй день, после трудного дневного перехода, Мораньо вынужден был карабкаться по острым крутым скалам, хотя его тело было довольно плохо приспособлено для подобных упражнений. Третий день увенчался верховой ездой. Но Мораньо никогда не искал спокойной жизни и принимал неудобства с непринужденным смирением, каковое почти полностью разрушало зловещие планы Сатаны, намеренно насылавшего на него все эти тяготы и лишения, если только – а похоже, что дело обстоит именно так, – неудобства не посылает нам Небо.