Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 18)

Пересекая орбиты Меркурия и Венеры, путешественники обратили внимание на то, что обе планеты не сдвинулись с места, и Родригес, помнивший, что небесные тела странствуют в пространстве, догадался, что их отсутствие на Земле не длилось и нескольких часов.

Вид неуклонно уменьшающегося Солнца заставил путешественников воспрянуть духом. Когда их полет назад только начинался, они видели, как через солнечные равнины несется свирепый шторм; теперь же крошечное пятнышко огненного циклона представлялось неподвижным, словно буря навечно застыла на середине яростного прыжка, в слепом бешенстве круша один и тот же уголок солнечной равнины.

Оставив позади орбиту Венеры и двигаясь по-прежнему со скоростью света, Родригес и Мораньо заметили, что Земля перестала казаться звездой и стала понемногу увеличиваться. Наверное, никогда еще родной край не казался таким желанным ни одному страннику, издалека увидевшему отчий кров на пути домой.

По мере того как Земля становилась все больше, путешественники смогли различить на ее поверхности какие-то темные тени, напоминавшие моря и горные массивы, и тут же принялись выискивать свою собственную страну, но не могли найти, ибо, двигаясь от Солнца, они приближались к Земле с той стороны, какой она была повернута к дневному светилу; иными словами, Родригес и Мораньо летели прямо в Китай, в то время как Испания еще была погружена во тьму.

Только вблизи Земли, когда ее горы стали видны совсем отчетливо, Профессор повлек их над миром в ту его часть, где господствовала ночь, повлек над Испанией, чтобы два духа закончили свое чудесное путешествие, как заканчивает полет бекас, дождевой каплей падая с небес на родное болото. Так они возвращались домой, а Земля, казалось, звала их на разные голоса, манила воспоминаниями, пейзажами, запахами и негромкими звуками; звала с тревогой, словно они отсутствовали слишком долго и теперь должны были поторопиться.

На границе света и тени духи Родригеса и Мораньо услышали сонный крик петуха и много других звуков, большинство из которых не описать словами; лишь орган может порой дать о них примерное представление. Это звала их Земля. Сколько бы мы ни говорили о своих мечтах, которые легко выходят за ее пределы, и о своих надеждах, которые обитают вне ее, мать-Земля крепко удерживает нас подле себя; и потому, как только она поняла, что вот-вот может стать слишком поздно и что двое ее детей находятся на краю гибели, мириады ее голосов слились в единый крик. И ее тревога не была напрасной, ведь, кроме всего прочего, наши души, которые подчас воспаряют так высоко, что пересекают небесные пути ангелов и иногда вечерами слышат обрывки их бесед, и которые на краткие мгновения способны сравняться с Духами Света, должны еще двигать нашими пальцами и ступнями, которые просто-напросто холодеют и отмирают, если наши гордые души слишком надолго забывают о своих обязанностях.

Тело Мораньо, оставшееся на Земле, стало уже холодным, синюшным и страшным; что касается Родригеса, то, несмотря на смертную бледность щек, его лицо сохраняло свою изящную красоту.

Напротив них, в той же позе, что и в момент, когда души Родригеса и Мораньо отправились в свое далекое путешествие, стоял Профессор; между ним и двумя неподвижными телами были только стол и широкое блюдо на нем, в котором догорало низкое, отчаянно трепещущее изумрудное пламя, и маг наблюдал за его неуверенной пульсацией с беспокойством, ясно читавшимся в тонких чертах его лица.

Наконец, с необычной для него торопливостью, он совершил в воздухе быстрый пасс рукой в направлении каждого тела, что сидели неподвижно, окоченело, освещенные последними призрачными отблесками зеленого пламени, и, повинуясь этим стремительным жестам, странствующие души вернулись в свои обиталища.

Казалось, они просто просыпаются после крепкого сна. Снова Родригес и Мораньо увидели стоящего перед ними Профессора, но теперь они смотрели на него всего лишь глазами и видели его, как могут видеть глаза, догадываясь об уме по чертам лица, а о намерениях – по движениям рук, строя свои предположения вслепую, как делают это все люди, хотя всего лишь мгновение назад они видели Профессора насквозь и понимали его душу до самого дна. Теперь же они были ошеломлены, растеряны и мало что помнили: застоявшаяся кровь снова потекла в пальцы ног и заставила порозоветь синеватые ногти на руках, ток ее сопровождался сильнейшей болью, и они забыли про свои души. Затем все скорби земные в мгновение ока заполнили их разум, и им захотелось заплакать без всякой видимой причины, как плачут маленькие дети.

Профессор дал этому настроению время пройти, ибо оно уже менялось. Теплая кровь окрасила бледные щеки, а легкое покалывание пришло на смену острой боли в пальцах рук и ног; вслед за покалыванием по всем членам путников растеклось приятное тепло, и мысли их вернулись к каждодневным проблемам и заботам Земли, к обыденным делам и нуждам тела. Тогда они почувствовали радость, и Мораньо радовался ничуть не меньше Родригеса, хотя тело, в котором обитала его душа, было довольно обыкновенным и не слишком изящным.

Когда Профессор увидел, что первая печаль, которую по возвращении испытывают все души, прошла и что Родригес и Мораньо снова обрели способность радоваться мирскому, – только тогда он заговорил.

– Сеньор! – сказал он. – За орбитой Марса кружится в пространстве множество миров, которые я хотел бы показать вам. Самый большой из этих миров – Юпитер, к которому с почитанием и любовью относятся все последователи моего священного искусства. Самые же маленькие из них – те, что ноябрьскими ночами падают на Землю и вспыхивают зеленым огнем, – размером не больше яблока…

Профессор говорил о нашем мире так уверенно и с такой гордостью, словно владел им безраздельно и полностью, владел благодаря своему сверхъестественному искусству.

– Мир, который мы называем Аргола, – сказал он, – по своим размерам гораздо меньше Испании. Его нельзя увидеть с Земли, и поэтому он известен только тем, кто беседовал с духами, чьи пути пролегли далеко за орбиту Марса. Вы увидите, что примерно половину Арголы покрывают дремучие леса, которые нисколько не выше мха, а обитающие в них слоны – не больше наших жуков. В мире Арголы вы непременно увидите самые миниатюрные и чудесные вещи, которые мне особенно хотелось бы показать, ибо из всех планет, о которых не знают обычные люди, этот мир знаком нам – тем, кто постиг великое Искусство, – лучше всего. Несомненно, Аргола и есть та награда, которая досталась нам за то, что мы назначили себе заниматься вещами, выходящими далеко за рамки законов, которые эти вещи запрещают.

И пока Профессор говорил, зеленое пламя в чаше перед ним погасло, и он двинулся к своей кладовой чудес. Видя это, Родригес принялся торопливо благодарить Профессора за его величайшую любезность, выразившуюся в том, как щедро он рассыпает пред своим гостем тайны и чудеса, скрытые прежде в глубине веков; затем молодой человек упомянул о том, что вряд ли достоин подобного к себе отношения, и, сославшись на поздний час и на предполагаемую усталость хозяина, прозрачно намекнул на важность того, чтобы Познанию непременно предшествовал длительный отдых, способный освежить прославленный ум Профессора. Но все, что он говорил, Профессор парировал вежливыми поклонами, продолжая тем временем доставать из своей удивительной кладовой все новые и новые компоненты, чтобы наполнить ими стоящую на столе чашу. Только тогда Родригес понял, что попал в лапы коллекционера, который, отдав жизнь любимому занятию, будет похваляться своими сокровищами до тех пор, пока не покажет их все, и что звезды – как и другие небесные тела, известные магической науке, – значили для Профессора ничуть не меньше, чем все те безделушки, которые со страстью и самозабвением коллекционируют обычные люди, сжигаемые желанием продемонстрировать свои сокровища любому, кого бы ни привела к ним в дом судьба. Родригес очень боялся нового ужасного путешествия, возможно даже – за пределы Солнечной системы, и, хотя ему было известно, что ничто материальное не в силах повредить духу, он не мог предвидеть, с какими еще путниками ему доведется столкнуться на пустынных дорогах, протянувшихся за орбиту Марса. Именно поэтому, когда его последняя попытка возразить, отвергнутая мрачной улыбкой и вежливой фразой, ни к чему не привела и когда, бросив взгляд на Мораньо, Родригес убедился, что тот разделяет опасения своего господина, он преисполнился решимости во что бы то ни стало остаться в уютном старом мире, который мы знаем или – по крайней мере, в юности – полагаем, что знаем.

Профессор тем временем вернулся к столу, неся в руках целые пригоршни чудес; Родригес разглядел там пыль с упавшей звезды, хрустальные флаконы со слезами разлученных любовников, яд и золото из страны эльфов и множество подобных веществ. Когда же Профессор начал ссыпать их в сосуд, ладонь Родригеса метнулась к рукояти шпаги, но, как ни напрягал он руку, клинок не хотел покидать ножны, намертво схваченный потоком магической энергии.

А Профессор продолжал наполнять чашу. Он добавил в нее аромат, выделенный из лепестков сонной розы, три капли желчи сказочного зверя и щепотку праха, который когда-то был человеком. Много еще чего добавлял туда маг, а мой читатель, наверное, уже начал задавать себе вопрос, не собираюсь ли я перечислить всё; в ответ же я скажу, что освободить дух от цепких объятий тела не так-то просто, и пусть тебя, читатель, не удивляет, что Профессор использовал для этого могучие и странные силы. Мораньо в это время пытался выковырять гвоздь, при помощи которого крепилась к сковороде деревянная ручка.