Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 14)

Довольно скоро Мораньо опознал неверных по их платью, и с этого момента все остальные войны перестали для него существовать. Он хлопал себя по ляжкам, он громко кричал слова одобрения, он изрыгал яростные оскорбления и хулу, пребывая в простодушной уверенности, что, во-первых, поношение – это как раз то, чего заслуживают неверные, а во-вторых – что это должно нравиться Богу.

Родригес стоял и смотрел на Мораньо, с удовольствием наблюдая за великой радостью простого человека. Раб Ориона тоже смотрел на Мораньо в совершенном молчании, но кто знает, испытывал ли он удовольствие или нечто другое? Возможно, его разум был устроен так же просто, как наш, а возможно, как утверждали ученые мужи той просвещенной эпохи, он обладал способностью управлять движением кометы, даже когда она двигалась по неведомым нам путям.

Тут Мораньо на минутку повернулся к Родригесу.

– Добрые войны, сеньор, добрые войны! – е жаром воскликнул он и тотчас же снова прижался лбом к спокойному голубому стеклу, однако Родригес успел заметить его глаза – голубые, круглые, выпученные; сейчас толстяк Мораньо больше всего напоминал мальчишку, который вдруг разглядел в витрине магазина роскошные, но недоступные сладости. Было совершенно очевидно, что жаркая схватка, которую он наблюдал, складывалась крайне благоприятно для сражавшихся за веру, так как время от времени Мораньо восклицал с удовлетворением: «Прекрасный удар!», «Вот тебе, вот тебе, неверный!», «Почувствуйте силу Господа!», «Не жалейте его, добрый рыцарь, не давайте ему спуску!»; он выкрикивал еще и многое другое, все быстрее и быстрее, пока отдельные фразы не превратились в шумное и невнятное ликование.

Но войны за голубым окном сменяли одна другую с удивительной быстротой, и поведение Мораньо изменилось. Он уже не так яростно бранился, поддерживая дело Христово; напротив, с его губ все чаще и чаще срывались коротенькие, нетерпеливые, бессмысленные проклятия, он стал все сильней раздражаться, а на лице его, насколько было видно Родригесу, проступила растерянность. Ненадолго Мораньо почти затих и только коротко, невнятно бранился, затем он резко отвернулся от окна и протянул перед собой руки с выражением страстной мольбы на лице.

– Сеньоры! – сказал он. – Враги Господа побеждают!

При виде жалобного лица Мораньо ладонь Родригеса легла на рукоять клинка, но Раб Ориона только улыбнулся одними губами. Мораньо все протягивал к ним руки, и лицо его по-прежнему выражало мольбу, но не только: был в его глазах и упрек, обращенный к мужчинам, которые могут медлить и колебаться, пока вера в опасности и пока живы неверные. Он словно не понимал, что вот уже несколько веков минуло с тех пор, как кончилась эта война, что страница эта закрыта и поверх нее легли новые страницы и что изменить здесь что-либо так же невозможно, как невозможно изменить что-либо в судьбе ловкого и быстрого существа из раннего эоцена, окаменелые останки которого ныне погребены под бесконечными и безмолвными напластованиями новых геологических эпох.

– Неужто ничего нельзя сделать, сеньор? – спросил Мораньо, когда Родригес кое-как растолковал ему это.

Но молодой человек разочаровал своего слугу, и Мораньо со вздохом отвернулся от окна. Для него неверные были дичью, законным объектом травли, и, увидев, как они побеждают христианских рыцарей, он был оскорблен в лучших чувствах.

Совершенно подавленный, Мораньо не удостоился больше никакого внимания ни со стороны хозяина дома, ни со стороны своего господина, хотя последний более чем пристально наблюдал за его недавней радостью, а вскоре оба, казалось, и вовсе позабыли про скромного радетеля христианства. Профессор слегка поклонился Родригесу и вытянул изящную руку в направлении второго окна.

Представь, читатель, что друг показывает тебе свое собрание окаменевших ракушек или стихов, свою коллекцию почтовых марок или багажных ярлыков. Что-то из этого может тебя заинтересовать, и ты потратишь некоторое время, рассматривая редкую марку или диковинную раковину, но вот ты собрался уходить, а он пытается демонстрировать тебе что-то еще. Ты должен непременно посмотреть и это, потому что для твоего друга его коллекция – самая драгоценная в мире; это единственная на огромной Земле вещь, которая воспламеняет его дух, рядом с которой он обретает покой и в которой подчас ищет убежища (кто знает, от каких бурь и штормов?). Пренебречь ею значило бы расшатать ту опору, которая позволяет его духу удерживаться в этом мире до конца отмеренного судьбой срока; это значило бы сломать ветку, на которой находит покой бабочка, безразлично – в непогожий ли день или в конце года перед наступлением холодов.

Родригес, конечно, представлял себе все это не так отчетливо, однако никаких сомнений у него не было. И он шагнул ко второму окну.

Прямо под окном колыхались невидимые, укрытые туманной дымкой войны, которые совсем скоро должны были прийти на землю Испании. В центре стекло отливало великолепной глубокой синевой, понемногу бледнеющей к краям, а блуждающие огоньки выглядели столь же прекрасными, что и в первом окне, расположенном по левую руку, вот только вид из одного и из другого сильно различался. Их разделял всего лишь какой-то ярд, но сквозь стекло слева Родригес ясно различал и яркие краски, и рыцарство, и величие побед; даже видимая из этого окна Смерть была по крайней мере замаскирована: она прикрывалась плащом, она двигалась жеманным семенящим шагом, то и дело сгибалась в поклоне и носила шляпу с плюмажем и маску благопристойности на лице. В правом же окне краски были выцветшими, полинялыми и продолжали бледнеть от войны к войне, а по мере того, как цвета утрачивали свою яркость, зловещая цель Смерти становилась все более и более очевидной. Да, из прекрасного левого окна можно было увидеть убийства – много убийств и гораздо меньше милосердия, чем это записано на скрижалях Истории, однако встречались среди бойцов люди по-настоящему великодушные, а милосердие не раз сопровождало Смерть, которая ходила по полям сражений в плаще и шляпе с пером. А в правом окне Родригес рассмотрел сквозь прекрасную голубизну, как Человек обретает нового союзника – союзника, который силен и жесток; который стремится только к тому, чтобы убивать без счета; который не притворяется и не принимает изящных поз; который не носит маски; который, оставаясь послушным рабом Смерти, не обладает изысканными манерами и которому нет ни до чего дела – ни до чего, кроме его собственного ремесла. И он стал свидетелем того, как союзник этот становится все больше и сильнее. Сердца у него не было и в помине, и Родригес видел, как холодные стальные внутренности чудовища строят методичные убийственные планы и грезят лишь о разрушении и смерти. Рядом с этим новым союзником сами люди, их поля и дома превращались в ничто. Перед ним была машина.

Множество великих изобретений, которыми мы так гордимся и которые Родригес увидел в действии, беснующимися на тех истоптанных равнинах, он мог бы предсказать и даже приблизить, но он не сделал бы этого ни за половину, ни за целое Испанское королевство; именно ради Испании он и молчал о большей части того, что открылось ему сквозь волшебную линзу окна. За ней войну сменяла война, а перед глазами Родригеса представали одни и те же сражающиеся люди, всегда одинаково воспринимавшие происходящее, с одинаково неясным представлением о вещах более возвышенных и отвлеченных. Внук почти не отличался от деда, сын от отца, и Родригес видел, что люди сражаются подчас милосердно и что только машины не щадят никого в битвах, что проносились за мерцающим голубым стеклом.

Тогда он всмотрелся в даль, тщась увидеть войны, которые отстояли дальше всего во времени и, соответственно, дальше всего от окна. И в этой дали Родригес обнаружил руины Перонны. Они стояли в ночи совсем-совсем одни, залитые белым лунным светом, стояли наедине со своим печальным жребием и скрывали великую тьму в пустоте разбитых очагов. По белой улице, мимо пятен тьмы, мимо зияющих, вскрытых домов, которым луна предоставила оплакивать свою судьбу в одиночестве, шел капитан, который возвращался на войну в своем далеком будущем; на мгновение он повернул голову и, посмотрев, казалось, прямо в лицо Родригесу, побрел через развалины дальше, надеясь отыскать уцелевший дом, где он мог бы лечь на пол и так скоротать ночь. Когда он пропал из виду, на улице снова не осталось ничего, кроме руин, льющегося сверху мертвенного лунного света и черного мрака среди домов.

Оторвавшись от этого зрелища, Родригес стал разыскивать города Альбер, Бапом и Аррас, но взгляд его скользил только по безлюдным равнинам, лежащим в запустении и разрухе и освещенным лишь молниями в грозовых тучах, бледной луной да любопытными ночными фиалками. И тогда Родригес отвернулся от окна и заплакал.

Толстое круглое стекло мерцало безмятежным голубым светом. Глупо это выглядело – плакать возле такого прекрасного стекла, и Мораньо попытался утешить своего господина. Ему-то казалось, что этот глубокий голубой цвет и эти маленькие мигающие огоньки, конечно же, не могут никому навредить.

«Что же увидел Родригес?» – спрашивал себя Мораньо, но на это молодой господин не захотел бы ему ответить, как никогда не рассказывал он никому другому о том, что же увидел он сквозь это волшебное окно.