Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 16)
Врач-окулист мог бы рассказать вам, как все это действует. Он может признать, что эта схема – довольно топорная и примитивная, а может, храня престиж профессии, сказать, что все не так просто. Но, как бы там ни было на самом деле, наше зрение – это преграда между нами и бесконечностью. Наши пять чувств, которые нащупывают что-то там и прикасаются к чему-то сям, которые хранят и сравнивают полученные ощущения и иногда позволяют нам кое-что узнать, на самом деле являются барьером, который отгораживает нас от того, что может быть узнано. Родригес и Мораньо вышли за этот барьер.
Они видели так, как не могут видеть наши несовершенные глаза; слышали то, что оглушило бы уши; они преодолели атмосферу Земли, но не были сожжены скоростью и не замерзли насмерть в разряженном пространстве открытого космоса. Освободившись от бренного тела, Родригес и Мораньо стремительно начали свое долгое путешествие, которое тем не менее не могло не казаться им страшным, – путешествие, о конечной цели которого Родригес только начинал догадываться.
Они видели, как быстро бледнеют звезды, а затем их ослепил яркой вспышкой рассвет. Солнце взмыло в вышину и стало стремительно увеличиваться. Крутобокая Земля на глазах худела и вскоре превратилась в небольшой округлый оазис в туманном голубом пространстве космоса, в зеленый островок с вкрапленными в него горами. А солнечный диск продолжал расти вширь, и Родригес, мало что знавший о Солнце и планетах, понял наконец очевидное, – понял, куда должен привести их этот жуткий маршрут: они направлялись прямо к Солнцу. Душа Мораньо между тем была просто сильно удивлена; однако, будучи освобождена от тела, нисколько не страдала от тех неудобств, какие обычно доставляет нам крайняя степень изумления: души не способны вскрикивать и дрожать, их колени не подгибаются от слабости и их не тошнит от страха высоты.
Убывавшая Земля стала тем временем размером с крошечный, не нанесенный ни на одну карту остров, каким он виден с вершины горы, – клочком суши ярдов в сто или около того в поперечнике, похожим просто на большой стол.
Скорость – вещь относительная; скорость, с какой двигались наши путешественники, была огромной даже по сравнению с тем, как распространяется звук, и никакой современный снаряд не мог бы с ними состязаться; даже взрыв не бывает столь стремителен. И все же для духов, не обремененных материей и способных перемещаться в пространстве с умопомрачительной быстротой, к примеру со скоростью мысли, они двигались медленно. Их полетом управлял тот, кто остался на Земле и по-прежнему имел дело с вещами материальными; материей же, при помощи которой Профессор отправил души Родригеса и Мораньо в дальний путь, был свет, а использовать его для перемещений он научился в Сарагосе. И два духа мчались к Солнцу лишь со скоростью света.
Орбиту Венеры они пересекли вдалеке от места, где была в тот момент эта планета, и потому она даже не показалась им больше обычного; оставшаяся позади Земля выглядела ненамного крупнее Вечерней звезды и представлялась расплывчатой тусклой искоркой в жутком свете чудовищного дня.
Когда они достигли орбиты Меркурия, Меркурий выглядел крупнее нашей Луны и казался вдобавок таинственным и неестественным; перед собой же они по-прежнему видели ослепительное жаркое сияние, в котором купался Меркурий, – обжигающее и иссушающее сияние Солнца, увеличившегося более чем вдвое с тех пор, как души Мораньо и Родригеса покинули холмы Земли.
И все равно Солнце продолжало расти, пухнуть, заполнять собой середку неба, становясь все больше, и больше, и больше… Именно в этот момент души путешественников узрели то, что ослепило бы глаза, выжгло бы плоть, испарило бы любую защиту, какую только способен создать гений ученых и в наши дни. Там бессмысленно было говорить даже о времени, ибо в пустом пространстве между Солнцем и Меркурием нет ничего такого, к чему время может быть применимо. Еще меньше смысла во времени, когда дело касается человеческих душ, пребывающих в крайнем напряжении. Представьте себе, например, несколько минут в траншее под обстрелом, несколько часов боя, несколько недель блужданий в краю, где не проложены тропы, – эти минуты, часы и дни никогда не бывают короткими.
Родригес и Мораньо находились в пути минут шесть или семь, но упоминать об этом было бы просто глупо.
А потом Солнце стало заполнять собой все небо впереди них. Уже в следующую минуту – если минуты здесь имеют смысл – они летели навстречу бескрайней огненной стране, которая была везде, которая протянулась и слева и справа, которая нависала над ними и полыхала огненной бездной внизу.
И тут Мораньо заговорил с Родригесом;
– Сеньор, – сказал Мораньо, – однажды, много лет назад, когда в Испании тоже была весна и когда я был строен и молод – а с той поры минуло уже лет двадцать, – в пору, когда должны были появиться первые бабочки и когда песни доносились отовсюду, я видел, как девушка босиком идет над ручьем среди цветов и собирает нежные анемоны…
Какой прекрасной казалась та неясная дева теперь, много лет спустя, и каким ярким и солнечным был тот далекий весенний день! Ведь Мораньо рассказывал о них не своими неуклюжими губами, – губы его оставались сомкнутыми в глубоком покое где-то за миллионы миль позади; он рассказывал Родригесу о своих переживаниях так, как это делают духи. Именно такая неопосредованная, прямая связь позволила молодому человеку достоверно представить себе те сияющие картины, что запечатлела память Мораньо: легкие и быстрые движения девичьих лодыжек, трепет весны, цветущие анемоны – такие большие, какими они никогда не были с тех самых пор, ястреба, неподвижно висящего в чистом воздухе, счастливую землю, голубые небеса, а между ними – сладкие грезы юности. Доведись тебе, читатель, увидеть грубо скроенное, тучное тело Мораньо, спящее в кресле в лаборатории Профессора, и ты никогда бы не сказал, что его душа хранит столь изящные, мирные и поэтично-пасторальные картины-воспоминания, которые предстали теперь перед Родригесом. Ни разу за всю свою жизнь этот простой человек не произнес и двух слов, которые хотя бы намеком указывали на то, что его думы напоминают собой туманные, как мечты, полотна Ватто[4]. Теперь же, когда в жутком и пустом космосе пред страшным ликом Солнца душа разговаривала с душой, Родригес ясно увидел всю прелесть и красоту того далекого дня, которая в свою очередь служила лишь бледным фоном, оттенявшим красоту одной молодой девушки, – увидел такими, какими они хранились в памяти Мораньо.
Как мне передать словами то, что без слов пропоет одна душа другой? Мы, поэты, можем состязаться друг с другом в умении подбирать пышные эпитеты, но, когда душа распахивает двери своей сокровищницы и извлекает на свет чистейшее золото, осиявшее собой весь ее земной путь, утешавшее усталое сердце и исцелявшее стертые ноги, все придуманные нами слова будут лишь плохим переводом.
Любовь, много лет назад витавшая над цветами Испании, нашла Мораньо; о ней не поведают слова, да они и не могут этого сделать: как озеро отражает плывущее в лазури небес облако, так и Родригес понял, почувствовал и пережил это воспоминание, явившееся из давно прошедших дней далекой юности Мораньо.
– И я грешил, сеньор, – продолжал Мораньо, – и должен был бы раскаиваться, но даже теперь, в этот грозный последний час, я не отрекусь от этого дня. Перед нами же, несомненно, ад, о чем и предупреждал меня святой отец.
Родригес попытался утешить Мораньо, прибегнув для этого к своему знанию астрономии, если, конечно, это можно назвать знанием. Разумеется, если бы он действительно что-то знал, он озадачил бы своего слугу еще больше, однако те крохи незнания, которые чудом задержались в его голове, оказались более чем пригодны для утешения. И все же Мораньо, которого долго учили ожидать в конце жизни именно этого огня, почти совсем потерял надежду; его душа не стала ничуть умнее, чем была на Земле, она просто освободилась от недостатков, присущих пяти несовершенным чувствам, и потому обрела способность наблюдать и самовыражаться так, как и не снилось лучшим художникам мира. Это было естественным следствием освобождения души от тела, однако ни ума, ни мудрости оно ему не прибавило; летя прямо в бескрайнее море огня, Мораньо каждую секунду ждал, что из раскаленной пучины вот-вот выскочит им навстречу сам Сатана. Не имея никакой надежды на будущее, он обратился к прошлому и вовсю наслаждался воспоминанием о давнем весеннем дне. Очевидно, такова была его еретическая, упрямая, не желающая раскаиваться душа.
Несмотря на то что безжалостное и свирепое море огня неуклонно приближалось, Родригес не испытывал страха, поскольку духи не страшатся никаких материальных опасностей, Мораньо же был испуган. Он боялся так, как дух может бояться духовного, ибо считал, что приблизился к владениям могущественного злого начала и что ареной предстоящей схватки с ним станет вечность. Этот страх был слишком велик, чтобы его могла выдержать бренная плоть. Возможно, дальнее эхо ужаса, накрепко сковавшего душу Мораньо, потревожило сон его расплывшегося тела, и не исключено, что все наши кошмарные сновидения питаются такими же далекими страхами.