Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 13)

Профессор поднялся и вышел из комнаты, за ним летел развевающийся пурпурный плащ; Родригес же, поспешивший туда, куда вел его хозяин, заметил при тусклом свете факелов начертанные на темно-лиловом карнизе коридора знаки, которые показались ему, совершенно не сведущему в вопросах магии, какими-то зодиакальными символами. Но какими бы неясными и странными ни выглядели эти знаки, было бы много лучше, если бы они были еще менее заметны, ибо они имели отношение к тем силам, обладать каковыми нет никакой необходимости человеку, которому дана целая Земля, чтобы приводить ее в порядок и благоустраивать; для чего, скажите на милость, человеку нужна еще и способность править ходом каждой звезды?

А Мораньо следовал за ними, надеясь, что и ему позволят взглянуть на войны.

Наконец все трое пришли в комнату, в которой было два круглых окна – каждое больше, чем самая большая тарелка, – сделанных, несомненно, из очень толстого стекла чудесного синего цвета. Эта синева была сродни вечерней лазури Средиземного моря, в которой отражаются и огни проходящих судов, и отблески заката, и вспыхивающие один за другим фонари далеких гаваней, и, возможно, Венера и несколько ранних звезд; она выглядела безмерно глубокой, она сверкала по краям далекими огнями, не имевшими никакого отношения к комнате, и торжествовала в своей чистой красе над чернотой окружающей ночи. Нет, эта синева была много волшебнее вечеров на Средиземноморье, когда вершины гор Эстерель багряны, когда их подножия утопают в расплавленном золоте и когда лежащее внизу голубое море ласково улыбается ранним звездам. Окна, которые увидел Родригес, выглядели еще таинственнее, а их сине-голубой цвет казался победным, триумфальным, подобным не то Средиземному морю, которое видел Шелли в счастливые дни своей юности, не то нарисованному фантазией Китса океану, омывающему сказочные Западные острова.

Иными словами, эти окна не были предназначены для нас, обычных людей, разве что когда-нибудь желание любоваться станет для нас такой же необходимостью, как хлеб насущный. Было совершенно ясно, что эти окна имеют отношение лишь к магии или к поэзии; Профессор, кстати, утверждал, что последняя является лишь разновидностью его ремесла и что именно так к ней относятся в Сарагосе: под названием теоретической магии там преподают поэзию, тогда как практическая магия включает определение судьбы, изготовление напитков и зелий, вызов призраков и составление заклинаний.

Остановившись возле левого окна, Профессор указал Родригесу на его темно-голубую середину.

– Сквозь это окно, – сказал он, – мы увидим войны, которые были.

И Родригес заглянул в глубокую синеву окна, где толстое стекло выгибалось ему навстречу; по краям же, где плясали и перемигивались странные огни, окно казалось тоньше. Мораньо, осмелев, на цыпочках подобрался поближе, но Родригес уже не замечал его: за окном не было ночной темноты! Чуть ниже, почти у самого стекла, плыл в воздухе белый туман, перемежающийся размытыми дымными полосами, которые вполне могли быть недавними войнами, а вдали, на широкой равнине, кипели древние баталии, давно канувшие в прошлое. Родригес увидел одну за другой ушедшие в историю битвы, которые на протяжении веков почитались удачными, славными и не лишенными приятности столкновениями и которые оставались таковыми даже теперь, когда он воочию видел их кровь, грязь и неистовую ярость. Рассмотрел юноша и полководца, прославленного во многих прочитанных им исторических хрониках: легендарный герой недоуменно озирался по сторонам, силясь понять, что происходит, хотя вокруг кипела самая знаменитая его битва, которую он сам прекрасно спланировал. Родригес видел отступления, которые История называла поражениями, и поражения, которые История лицемерно именовала тактическим отступлением, видел солдат, одерживавших великие победы и не понимавших этого. Никогда прежде человек не подглядывал за Историей столь бесстыдно и никогда еще не видел ее такой лживой.

И Родригес продолжал следить за знаменитыми сражениями, не отрывая взгляда от толстого голубого стекла, позабыв о комнате, о времени, о своем хозяине и о взволнованном Мораньо.

Но мой читатель, наверное, желает узнать, что же такого он видел и как это стало возможно.

Что касается последнего, то читатель, несомненно, знает, что магия охраняет свои тайны весьма ревниво и строго и что, столкнувшись кое с какими крупицами этого сокровенного знания, я стану оберегать их, чего бы мне это ни стоило, поскольку каждая из них грозит проклятиями и карами, пред коими способны содрогнуться даже дурные люди. Моему читателю, таким образом, придется смириться с тем, что ему не помогут даже тесные, доверительные отношения, которые существуют между читателем и писателем.

Я неспроста говорю о «читателе» в мужском роде, как если бы меня читали одни лишь мужчины; если же моим читателем вдруг окажется леди, то вопрос «Как это возможно?» я, пожалуй, оставлю на откуп ее проницательности. Что касается тех вещей, которые увидел Родригес, то писать об этом я имею полное право, хотя мое изложение событий непременно будет отличаться от версии, представленной нам Историей; ни одна битва на равнине, которую озирал взглядом Родригес, не прошла мимо толстого стекла окна, и все же каждую История трактует иначе. Теперь же, читатель, вопрос лишь в том, кто такой я? История считалась в Древней Греции если не богиней, то, во всяком случае, не последним персонажем, обладала – возможно, заслуженно – безупречной репутацией и пользовалась самым широким уважением среди так называемых благонамеренных людей. Ничего подобного обо мне сказать нельзя. Так кому ты скорее поверишь, читатель?

И все же я мог бы без опасений продолжить мою повесть, полагаясь исключительно на сознание своей правоты И на твои, о мой читатель, беспристрастие и проницательность, если бы не еще одно обстоятельство. Что скажет Клио и ее верный рыцарь без страха и упрека, если мне вздумается оскорбить Историю? Она скажет, что изложила факты, что сэр Бартемиус записал их и что спустя много времени явился я совсем с другой версией происшедшего, быть может, с более правдивой, но с другой. И что они тогда сделают? Будущее, мой читатель, темно, неопределенно и отдаленно, и я не осмеливаюсь довериться ему, коль скоро я чем-то оскорбил Историю. Клио и сэр Бартемиус с радостью пустят мою репутацию по ветру: легкий намек там, глупая выдумка сям – они прекрасно умеют это делать, и ни одна живая душа не заподозрит нежную музу в сведении личных счетов, а великого историка – в уязвленном самолюбии.

Словом, Родригес, позабыв об окружающем, смотрел сквозь густо-голубое стекло на сражения, которые отнюдь не выглядели столь изящными и разыгрывались не столь искусно, как твердят об этом исторические хроники. Он как раз следил за лихим поединком двух воинов, с которого, по обычаю, начиналась очередная древняя битва, когда почувствовал, как кто-то легко тронул, а потом почти потряс его за плечо; резко обернувшись, Родригес увидел перед собой комнату, о которой не вспоминал уже довольно давно.

Он не знал, как долго длилось его незримое отсутствие, однако Профессор все еще стоял, сложив руки, на том же самом месте, где он остановился, войдя в комнату, и был, по-видимому, весьма доволен тем любопытством, которое его сокровенное искусство сумело разбудить в госте. Плеча Родригеса коснулся Мораньо, который не в силах был больше сдерживать свое нетерпеливое желание увидеть войны, и, когда молодой человек обернулся, глаза слуги смотрели на него почти с собачьей тоской.

Неуместный порыв Мораньо и его невоспитанность, проявившаяся в том, что он осмелился тронуть за плечо своего господина, лишь умилили Родригеса, и он посмотрел на лицо Профессора – на нос, похожий на ястребиный клюв, на глубоко посаженные, сдвинутые к переносице глаза, на тонкие молчаливые губы, казавшиеся неестественно яркими. Маг стоял неподвижно, ничем не выдавая недовольства, которое выискивал взгляд Родригеса, и молодой человек, отступив в сторону, поманил Мораньо, а тот немедленно бросился к окну, горя желанием поскорее увидеть древние битвы.

По лицу Профессора легкой тенью скользнуло насмешливое выражение, которое можно иногда поймать на лице знаменитого художника, заметившего устремленный на холст взгляд невежественного дилетанта. Но он не сказал ни слова, а вскоре всякие слова стали бесполезны, потому что комната заполнилась громкими воплями Мораньо: он наконец увидел войны, и его восторгу не было границ. Стоило только ему бросить взгляд в окно, как он тут же принялся искать взглядом неверных, ибо для его религиозного сознания не было картины приятнее, чем истребление врагов Господних. Если ты, мой читатель, разглядел или хотя бы просто заподозрил существование некоей пропасти, разделяющей религию и некие события, происходившие в гостинице «Рыцарь и дракон», то Мораньо, коли удалось бы заставить его признать определенную связь между теми убийствами и его хлебом насущным, сказал бы: «Тем большая имеется нужда в милосердии Божием, творимом руками благословенных Святых Его». Разумеется, подобные слова никогда не срывались с уст Мораньо, потому что он, обладая сильным и острым умом, проникающим в самую природу вещей, какие ему хотелось бы знать, был достаточно дальновиден, чтобы избегать глубоких исследований там, где могло оказаться что-то, чего ему знать не хотелось, как, например, не хотел он вдаваться в подробности того, откуда берется вознаграждение за работу на постоялом дворе «Рыцарь и дракон» – вознаграждение в виде изящных золотых колец с пустыми оправами для камней.