Лорд Дансени – Человек, который съел Феникса (страница 39)

Ревность – это, пожалуй, слишком сильно сказано; о ревности не шло и речи; во всяком случае, пока. Но люди начали задаваться вопросом, а пристало ли собаке так наряжаться и так важничать? Ведь пес и впрямь слишком о себе возомнил; с каждой новой покупкой он задирал нос все выше. Однажды он увидел в витрине детский жилетик, если, конечно, это слово здесь уместно. И обзавелся еще и жилетом.

Теперь уже не оставалось никаких сомнений: пес не просто так вздумал прифрантиться – он сознательно, шаг за шагом, стирает различия, которые неизбежно и безусловно существуют между нами и существами низшего порядка. А услужливые руки содействовали ему в каждом магазине, куда он заглядывал.

На улицах больше не слышались смешки – до смеху ли тут! – а вот в домах по вечерам звучали протестные речи. Кто-то говорил, что это, дескать, пустяк; но ведь незыблемые барьеры как раз из пустяков и состоят! Одни уверяли, что такие барьеры – чистой воды снобизм; другие – что они не что иное, как опора цивилизации.

Шли дни, собака-задавака выпендривалась совсем уже вопиющим образом, а мистер Мерченс ничего не предпринимал. И даже на подначки не поддавался.

– Эта псина у вас прямо как член семьи, – съязвил кто-то.

Но мистер Мерченс по-прежнему и в ус не дул. Больше скажу: он своим псом явно гордился! И вот наконец наступила развязка.

Мистеру Слеггеру, который в обеденный перерыв принимал солнечные ванны у себя в саду, понадобилось срочно вернуться в контору по какому-то делу. Я так понимаю, прибежал мальчишка-посыльный с сообщением о том, что телефон звонит; впрочем, не поручусь. Мистер Слеггер надел пиджак и шляпу, но – это важно! – воротничка на нем не было. В таком виде мистер Слеггер появился на Хай-стрит – как раз когда мимо проходил Тим. И пес сделал вид, что с ним незнаком.

Разумеется, Тим отлично знал мистера Слеггера – сколько раз пес останавливался и вилял хвостом в ответ на его неизменное: «Тим, дружище, как дела?» А вот на сей раз он мистера Слеггера демонстративно не заметил.

Новость распространилась по городку так же стремительно, как пожар по сеновалу; люди собирались на совет, судили и рядили; проверили теорию о том, что, возможно, имела место досадная оплошность – но теория оказалась несостоятельной: к Тиму подослали еще одного горожанина без воротничка – и пес повел себя точно так же. Вот так с ним нынче и обстоит дело в Севеноуксе; если бы все случилось не на Хай-стрит, можно было бы и закрыть глаза на этакую наглость; но раз уж на Хай-стрит – ничего не попишешь, придется принимать меры.

В Севеноуксе, равно как и во всем округе, мы считаем, что мы, бесспорно, выше такого рода условностей; что никакое равенство между нами и существами низшего порядка невозможно и вопрос о превосходстве одного из таких низших существ над одним из нас даже не стоит – будь на нем хоть сотня воротничков, а у нас немытая шея.

Вы, чего доброго, подумаете: да быть того не может, чтобы весь городок единодушно поддержал Слеггера, и знакомые, и незнакомые! Вы скажете, наверняка нашлись и такие, кто охотнее над ним посмеялся бы, но нет! – ведь на всех жителей Севеноукса ныне пала тень страха, и каждый знает, что в любой момент на месте Слеггера может оказаться он сам, а тому, кто никогда не видел, как человека демонстративно не узнает пес, не понять, насколько низко при этом падает самоуважение. Старая и удобная, но потрепанная куртка, расстегнутый жилет, небрежно выбранный галстук могут в любой момент подвергнуть человека такому чувствительному унижению!

А пес между тем все такой же франт и все такой же живчик, и держится все более оскорбительно, и нам уже начинает казаться, что, в конце концов, он, может статься, в чем-то и прав, ибо едва ваши идеалы оказываются ниспровергнуты, как в случае с пострадавшим Слеггером, непросто утвердить их снова посредством одной только логики. Если, как сами мы заявляем, одежда, вкупе со счетом в банке, наделяет нас респектабельностью, – а ведь так оно и есть! – возможно, все то же самое наделяет респектабельностью и других? А стоит начать рассуждать в подобном ключе, и как знать, куда это нас заведет? На Хай-стрит царит неуверенность и нарастает тревожность, и в тягостной, давящей атмосфере, сотканной из наших недобрых предчувствий, дважды в день по улице дефилирует этот вконец обнаглевший пес. И ведь никто не знает, что он выкинет в следующий раз. Говорят, он уже поглядывает на шляпный магазинчик.

А Мерченс вмешиваться не желает. Может, эти мои слова убедят его предпринять хоть что-нибудь, если есть ничтожный шанс до него докричаться. Я считаю, пес заслужил хорошую трепку. Но это его пес; так постановили магистраты, поэтому решать – хозяину. Только верните нам наши освященные временем барьеры! Однако оговорюсь, справедливости ради: не то чтобы мистер Мерченс отказывается вмешаться – говорят, он пообещал запереть наконец своего несносного пса. Пусть только сдержит слово, и Хай-стрит станет тем, чем была всегда, – улицей, по которой всякий может пройтись, не утратив собственного достоинства. Вот вам и конец моей истории!

Надеюсь, больше такого не повторится. Ведь беды`, со всеми ее унизительными последствиями, так просто избежать, если только люди сойдутся на том, что ни при каких обстоятельствах нельзя покупать собаку иначе как у ее законного владельца. Что до фактов этого дела, удостоверьтесь сами: съездите в Севеноукс; там вы, вероятно, услышите собачий лай – обычно так лают псы, которых надолго заперли в четырех стенах. Оцените – если, конечно, умеете докапываться до чужих секретов, – какой глубокий след оставил этот эпизод в истории Хай-стрит, ведь о собаке-задаваке даже говорить вслух не принято! Спросите кого угодно – ну, или почти кого угодно – и вам ответят, что ни о чем таком и знать не знают!

Расследование Лили Бостум

Это не полицейское донесение, поскольку точных свидетельств относительно того, где находится мистер Симмонс, нет, так что нельзя с уверенностью утверждать, будто миссис Ваннельт его похитила. И вообще нет оснований предполагать, что она способна на такой порочащий ее поступок. Однако мистер Симмонс вот уже неделя как пропал, и, хотя нет никаких указаний на его местопребывание, есть некоторые догадки; вот о них-то я и хотел вам рассказать – в том виде, в каком они существуют на сегодняшний момент.

Мистер Симмонс – продавец птиц; живет и держит магазинчик на улице Догсдитч, 34, а пропал он в прошлый понедельник, причем видели его в последний раз накануне вечером, так что об исчезновении было своевременно сообщено в полицию. Розыскных мероприятий тотчас произведено не было, поскольку ничего криминального, что повлекло бы за собой побег, с его стороны не значилось; никаких неприятностей в домашней жизни или в делах, толкнувших бы его к самоубийству, тоже не было и в помине; напротив, дела его вплоть до злосчастного понедельника шли в гору.

Место исчезновения изучили на предмет следов убийства; но, поскольку не было обнаружено ни тела, ни каких-либо пятен крови, а также не было выявлено причин для убийства со стороны партнеров, полицейские доложили о завершении расследования начальству и дело передали в Старый Скотленд-Ярд, в руки отставных инспекторов и им подобных, кому поручают дела наименьшей важности, дабы освободить их коллег из Нового Скотленд-Ярда[31] для вершения дел важнейших. Так исчезновение мистера Симмонса, торговца птицами с улицы Догсдитч, 34, кануло в ту пропасть мелких событий, о которых никогда не прочтешь на первой полосе газеты. Лили Бостум о том прослышала и решила, что этот случай как раз для нее.

Лили Бостум, которой несколько месяцев назад сравнялось шестнадцать, с полгода до того поступила на службу в частное детективное агентство. Всю ту работу, о которой я теперь собираюсь вам рассказать, она выполнила в свободное от службы время, и это не имело ничего общего с ее обычной деятельностью. Она живет в четырнадцати милях от центра Лондона, и с тех пор как взялась за свою внеурочную работу, ни разу не успела домой к чаю; но, возвращаясь, – обычно к ужину, – выглядит ничуть не уставшей, глаза ее сияют. Она, несомненно, гордится тем, что обскакала Скотленд-Ярд, хотя никогда не подтвердила бы это в письменном виде, потому что почла бы неподобающим такое самомнение. Лили занялась этим делом по той же причине, по какой пошла работать в розыскное агентство: острое и ненасытное любопытство заставляет ее всюду совать свой носик, и никакой иной, более сильной страсти она в своей жизни еще не испытала. Итак, убедившись на четвертый день, что газеты не сообщат о местонахождении мистера Симмонса, она решила искать его сама. Когда закончился рабочий день в агентстве «Шерлоки» (на самом деле оно такого названия не носило, но так называли его между собой служащие в нем барышни), она села в автобус и, вместо того чтобы ехать домой, отправилась на улицу Догсдитч, чтобы заняться расследованием. И вот что она обнаружила.

Прежде всего Лили вникла в дела всех его родственников, потом его друзей и через пару дней добралась до расходных книг и выписала имена и адреса всех клиентов. Не знаю уж, как ей это удалось, потому что понятия не имею о методах работы детективов, в которых зато сведуща Лили. Она всецело доверяла результатам деятельности сотрудников Скотленд-Ярда, которые первым делом исключили версии убийства и самоубийства, и устремила свои поиски в том направлении, которое было заведомо закрыто для ее уважаемых коллег. Она сразу же предположила, что имеет место похищение, о чем никто и помыслить не мог, потому что считается, будто таковое в Британии невероятно, тем более если речь идет о корпулентном мужчине почтенного возраста, каким был мистер Симмонс.