Лоран Сексик – Франц Кафка не желает умирать (страница 40)
– Товарищ, – продолжал Юрий, – сегодня ты спасла свою жизнь благодаря единственно творению твоего первого мужа. Но должен сказать тебе одну вещь, хотя мне это строжайше запрещено, поэтому прошу навсегда сохранить мои слова в тайне, иначе нам обоим не сносить головы.
Он немного помолчал, примерно как актеры, внушавшие ему глубочайшее восхищение, потом в их же театральной манере воскликнул, стараясь вложить в голос как можно больше убедительности:
– Товарищ Дора Диамант, тебе надо уехать! Уехать отсюда, и как можно быстрее! Беги из Москвы к черту на кулички! И даже дальше, как только сможешь! Удирай из этой страны прямо завтра, нет, нечего тебе ждать завтрашнего дня! Выйдя отсюда, беги на вокзал, садись в первый же поезд и кати куда глаза глядят! Москву вот-вот накроет гигантская лавина террора, грядет гигантская чистка, по сравнению с которой гильотины Робеспьера останутся в памяти приятным детским воспоминанием. Здесь, в НКВД, мы получаем безумные приказы. Десяткам, тысячам сотен врагов народа вскоре надо будет заткнуть глотку. В планах – массовые казни и депортации. Город освободится от всех паразитов, растерзанные тела которых обагрят кровью сибирские льды. Уезжай, пока Москва не погрузилась во мрак. Не знаю, почему я тебе это говорю, стопроцентно совершая большую ошибку. Но тем хуже для меня! И чтоб духу твоего здесь больше не было!
Он подошел к двери, распахнул и показал на нее молодой женщине глазами, приглашая на выход. Она быстро вышла, ни разу на него даже не взглянув.
Роберт
Вдали уходит за горизонт английский берег, в тумане теряется суша. Прощай, родной Старый Свет. Прощай, Будапешт, о тебе я ничуть не сожалею, прощай, Прага, по тебе буду вздыхать, прощай, Берлин, тошнота моего сердца. Через десять дней «Шамплейн» войдет в порт Нью-Йорка. Воображение рисует ему небоскребы, подавляющие человека своей громадиной. В Берлине теперь царит вечная ночь, в марте тьма поглотила Вену, а через две недели Гитлер аннексирует Судеты. Франция мобилизовала свои войска. К тому же готовится и СССР. Муссолини призывает к переговорам. Все говорят о какой-то конференции в Мюнхене.
На нижней палубе на носу поют, плачут, молятся. Положив руки на леер, можно почувствовать, как в унисон трепещут тысячи сердец. Жизель, оставшаяся в Будапеште, приедет к нему, как только сможет. Разрешения выдают в час по чайной ложке. Жизнь словно взяла паузу, отказываясь двигаться дальше своим чередом.
Уезжает и Клаус Манн. Этому сыну нобелевского лауреата Роберт теперь друг. Бежав из рейха, тот нашел убежище в Венгрии. Познакомились они в Будапеште. У него были вопросы политического порядка и проблемы с наркотиками. Свою зависимость Клаус лечил в клинике на окраине города. Роберт помогал ему от них отказаться. Морфин – дело знакомое. В конечном счете Клаус со своей патологией справился. И Роберт теперь не убийца.
Жизели компания нового друга нравилась. Он нередко оставался с ними поужинать. И вместо соуса на этих ужинах у них был Кафка, Клаус слыл его знатоком. Некоторое время назад он опубликовал отрывок из «Процесса», ранее нигде не выходивший, и фрагменты «Дневника». Готовил предисловие к «Америке». А сам только об Америке и думал. Мечтал получить визу. Стучался во все двери. В одной из них оказалась маленькая щелочка, и Роберт понял, что нашел свой Сезам. Сел в поезд, уехал в Париж и на несколько дней там задержался. Во французской столице война была единственной темой разговоров. Страну поставили под ружье. Роберту предстоял путь в Англию. «Шамплейн» отходил из Саутгемптона. Отбытие запланировали на 17 сентября.
Какое-то время ему предстояло пробыть в Лондоне, где у него совсем не было знакомых. Роберт все кружил и кружил по городу. У всех на уме была одна только война. Но на днях конец его скуке положила одна встреча. Роберту надо было передать Стефану Цвейгу написанное Клаусом письмо. Тот с Манном дружил. На этапе публикации его первого романа прославленный венец поддержал сына нобелевского лауреата даже больше, чем сам Томас Манн. Между двумя писателями – зрелым, почти шестидесятилетним, одним из самых знаменитых в мире, и молодым, жаждущим славы и признания, – установились теплые узы сродни тем, что связывают отца и сына. В своем письме Клаус Манн написал:
Клаус хоть и ценил Цвейга, но стиль его критиковал, считая его слишком напыщенным, а самого венца относил к писателям второго эшелона. Роберт в своих оценках был не столь строг. Его биографии находил в некоторой степени пустословными, однако новеллы искренне любил. Но при этом вынужденно признавал, что Цвейг представлял собой антипод Кафки. Романист XIX века, каким-то образом забредший в век XX, в то время как Франца можно было по праву считать живым воплощением современности. В то же время в его глазах эта лондонская встреча выглядела настоящим событием. Направляясь к дому 47 по Хеллем-стрит, он размышлял: «В двадцать лет я повстречал величайшего писателя века, в сорок – самого знаменитого. Можно сказать, увидел оба берега творческого созидания».
Цвейг принял его как почетного гостя. Они выкурили по сигаре и выпили чаю, приготовленного спутницей писателя – молодой женщиной на тридцать лет моложе его, произнесшей всего пару слов, имя которой напрочь вылетело у него из головы. Венец отнесся к нему со всей любезностью. Роберт правильно делал, что уезжал из Европы, ведь ситуация все ухудшалась и не сегодня завтра разразится война. Аншлюс стал неким подобием могилы. Он уехал одним из первых. В те времена его многие посчитали трусом. А когда он решил продать дом в Капуцинерберге, жена наорала на него и обозвала дураком. Но чтобы предсказать массовую резню, надо было родиться и жить в Вене. И час этой резни уже давно наступил.
– Мечта о вселенском господстве всегда присутствовала в подсознании немецкого народа, – продолжал он. – Ее не Гитлер придумал.
Потом еще больше посуровел лицом и повел свою речь далее:
– Сравнивать одну беду с другой в корне неправильно. Тем не менее мы можем с полной уверенностью сказать, что трагедия австрийского иудаизма по своей жестокости даже превосходит драму немецких евреев. В Германии насильственное лишение их прав и имущества происходило не сразу, а несколько лет подряд. В итоге у них было время привыкнуть и постепенно подготовиться к эмиграции. В Австрии же за одну-единственную неделю, самое большее за восемь дней, роковая буря с корнем вырвала из привычной жизни тысячи человек и погрузила в страшную нищету.
Немного помолчав, он добавил:
– Именно по этой причине им надо как можно быстрее прийти на помощь. От обвинений и протестов пользы никакой. Надо расселить по другим странам сотни тысяч человек, четверть, а то и полмиллиона евреев, у которых на родине из-под ног ушла земля. За всю их историю, насчитывающую две тысячи лет, перед ними еще никогда не стояла такая задача.
Затем венец упомянул международную конференцию по спасению детей и полностью сменил тему, заговорив о своих личных планах, которые вынашивал вот уже несколько недель. Роберту они вдруг показались страшно нелепыми и пустыми.
– Перед лицом интеллектуальной, нравственной необходимости мне в голову пришла мысль выпустить серию недорогих книг. Чтобы каждый томик стоил английский шиллинг. Этот шаг может оказать огромное влияние и помешает отождествлять германскую культуру с пропагандой национал-социализма. Но давайте не терять времени, потому как оно работает не на нас.
В каждом его слове и жесте сквозило волнение.
Но хватит уже о политике! Политика приводила его в отчаяние и несла ответственность за беды этого мира.
– Из письма Клауса следует, что вы близко дружили с Кафкой?
Франца Цвейг читал. Хорошо знал Брода и даже купил у него несколько писем, написанных собственноручно пражским писателем. Но при этом хотел узнать об этом человеке больше, особенно о его последних днях. Роберт на его вопросы отвечал уклончиво. Из вежливости поинтересовался у венца, над чем он сейчас работает. Цвейг ответил, что недавно окончил биографию Магеллана, а теперь взялся за роман, для него в некотором роде первый. Завершил работу над первоначальной версией труда, который, по-видимому, назовет «Опасной жалостью». И махнул рукой на толстую кипу бумажных листов на его столе. Потом объяснил, что из тысячи страниц в конечном итоге останется триста, может, четыреста. Потому что так и писал, выбрасывая все лишнее.