Лоран Сексик – Франц Кафка не желает умирать (страница 39)

– Первое столкновение с правосудием проходит в большом зале, битком набитом зрителями.

– Ага, значит, процесс был публичный, так? – обронил он и тут же пожалел, что позволил себе намек на неуместный энтузиазм. – И когда же твой Кафка написал такое произведение?

– В 1914 году.

Первым делом Юрию в голову пришло одно-единственное слово: пророк! Но произносить его вслух он не стал и оставил при себе, опасаясь, как бы его реакцию не истолковал в неверном свете главный дознаватель Катаев.

– Скажи-ка мне, Дора, – спросил он, вдруг чувствуя, как что-то шевельнулось в душе, – каков был истинный характер отношений, связывавших тебя с автором этого романа? Ты его любила?

Лицо молодой женщины погрустнело. Она посмотрела на Юрия своими огромными, прекрасными глазами, в плену очарования которых он даже как-то дрогнул, и ответила голосом, преисполненным мучительной тоски:

– Я любила его так, как никто никакого другого мужчину на свете. Даже больше, чем вообще могла.

Они немного помолчали, потом он решительно бросил:

– Хватит сантиментов! Ты не рассказала, мне чем этот К. в романе зарабатывал на жизнь!

– Он был банковским клерком, – ответила Дора.

– Ага, агент капитала! Можно было сразу биться об заклад! И как же он ведет себя в суде?

– На допросах поначалу упорствует…

– Так поступают все обвиняемые. А у этого К. есть адвокат, чтобы его защищать?

– Да, по совету дяди он обратился за помощью к некоему мэтру Гульду.

– Вот насчет адвоката, это уже не очень реалистично! – внес поправку Юрий.

Затем подошел к умывальнику, вымыл руки, побрызгал водой на лицо и снова сел напротив обвиняемой. После чего задал вопрос, в высшей степени интриговавший его во всей этой истории: как Йозеф К., ее главный герой, реагировал на обрушившиеся на него удары судьбы.

– Поначалу, – ответила Дора, – Йозеф воспринимает обвинение как нечто далекое и не имеющее к нему отношения. Пытается жить прежней жизнью и работать, будто над ним вовсе не нависла страшная угроза. Даже бросает судебной власти вызов. С одной стороны, не подчиняется, но с другой – безропотно принимает свою судьбу. Знает о своей полной невиновности, но все равно доискивается до истоков вины.

– Великолепно! – в восторге воскликнул Юрий.

– К. даже не знает, в каком именно преступлении его обвиняют. Противостоя клике продажных инспекторов и тупых следователей, он не понимает ни их мотивов, ни поступков. Один священник, например, ему говорит: «Не надо во всем усматривать истину, достаточно лишь признать это необходимостью».

– Блестяще! – пришел в экстаз Юрий.

И тут же вспомнил фразу мужественного и добродетельного прокурора Вышинского: «Дайте мне человека, и я найду преступление».

– В душе К. – продолжала Дора, – поселяется столь мучительное чувство вины, что он даже не пытается восставать против всего этого ужаса. Страх, обусловленный его собственной, предполагаемой ошибкой, приводит его в состояние паралича. В отличие от героя его следующего романа «Замок», который отказывается подчиняться существующему в мире порядку, бунтует и продолжает предпринятый поиск наперекор всему, Йозеф К. уступает необходимости и таким образом превращается в инструмент своего собственного разрушения.

– Но ты не сказала мне, что этот герой собой в действительности представляет. Каковы его чувства, в чем его политические убеждения?

В романе об этом ничего не было. Йозеф К. всегда оставался существом абстрактным. И вел себя к тому же совсем не как настоящий герой, порой представая апатичным трусом и циничным оппортунистом. Достоинство в нем можно было признать только одно – добрую волю. Йозеф К. был человеком доброй воли в неправедном мире. Человеком с судьбой, предопределенной уже в первых строках романа, но сражающимся против абсурдного и далекого от справедливости могущества закона.

– Не усугубляй свое положение нападками на Закон, – предупредил Юрий.

Затем спросил, в каких условиях Кафка писал свой роман – без остатка плененный этой историей, он ничуть не сомневался, что в ее основе лежат реальные события.

Дора объяснила, что за «Процесс» Кафка взялся по возвращении из Берлина и разрыва с невестой, с которой поддерживал длительные отношения, главным образом эпистолярные. Он расстался с ней после страшного разговора – даже не разговора, а своего рода очной ставки, – в ходе которого перед лицом взятой на себя ответственности, не в состоянии соединить с ней судьбу и тем самым выполнить взятые на себя обязательства, в присутствии нескольких человек, присутствовавших при этом, чувствовал себя как на суде. А потом так и называл это печальное событие в его жизни – «Суд в ”Асканишер Хоф”», по названию отеля, где ему пришлось столкнуться с конфронтацией со стороны целой семьи, ввергнувшей его в пучину не только уныния, но даже экзистенциального отчаяния, выбраться из которой ему удалось, только написав «Процесс».

– Ты это к тому, что произведение, восхваляющее величие нашего режима, твой Кафка написал после банального, ничем не примечательного жизненного эпизода, когда ему пришлось разорвать помолвку?

– Можно сказать и так.

– Но тогда получается, что в конечном итоге он всего лишь большой любитель сантиментов.

Произнося эту фразу, он думал о себе самом.

– Скажем, восприимчивый человек, очень восприимчивый, – ответила на это Дора.

Несколько мгновений ни он, ни она не произносили ни звука. Вокруг лампы без абажура кружила муха. Потихоньку о себе давали знать царившие в помещении холод и сырость.

– Расскажи мне о правовой системе, описанной в этой книге, – возобновил разговор Юрий.

– Этой системой правят абсурдные законы. Удостоверить невиновность человека может какой-нибудь художник. Там в ходу жуткая пословица: попал под суд – значит проиграл. С обвинительным заключением не знакомят ни обвиняемого, ни адвоката. Защита не то чтобы установлена законом, просто к ней относятся в той или иной степени терпимо. Исход процесса можно изначально определить по лицу человека, по очертаниям его губ. Вердикт всегда выносят в самый неожиданный момент. И куда ни глянь, повсюду пособники правосудия.

– Во многих отношениях, – сказал Юрий, – эта система зарекомендует себя с лучшей стороны. И чем же закончилось дело?

– Вечером, ровно через год после выдвижения против него обвинений, накануне его тридцать первого дня рождения – его арестовали на тридцатилетний юбилей – к Йозефу К. приходят два палача. Потом увозят его в заброшенный карьер, усаживают на землю, прислонив голову к большому камню, один из них вытаскивает нож для разделки мяса, а другой хватает за горло. К. устремляет взор вдаль, где брезжит какой-то свет, видит там силуэт человека и устремляет к нему свои последние мысли. В сердце Йозефа вонзается мясницкий нож. Роман заканчивается такими словами: «Как собака, – сказал он, будто его собирался пережить собственный стыд».

– Невероятно! – произнес Юрий, чувствуя, что к глазам подступили слезы. – В отношении достоверности романа у меня, разумеется, есть целый ряд оговорок, но ведь от писателя нельзя требовать абсолютную правду, в противном случае он возглавил бы Верховный Совет. Но вот во всем остальном твой Кафка – самый настоящий реалист, как и положено Писателю партии. Что уж говорить о концовке! «Как собака! – сказал он, будто его собирался пережить собственный стыд». Да эти слова я сто раз читал в мотивировочной части судебного постановления процессов, которые вел Вышинский, как и в передовицах «Известий». Можно подумать, что твой Кафка безвылазно торчал в этом самом здании и брал на карандаш действующие здесь силы тьмы. Когда литература просачивается на Лубянку, значит, этот мир достиг вершины искусства. Надо же, изучая досье Кафки, я считал его всего лишь мелкобуржуазным автором, писателем-декадентом, подлежащим полному уничтожению. Но благодаря тебе изменил мнение и теперь вижу, что он вполне вписывается в славную плеяду романов советского реализма.

Он умолк, полагая, что зажег в душе молодой женщины лучик надежды, и от этого очень гордясь собой.

– Тем не менее, – перешел он вдруг на более строгий, беспрекословный тон, – не торопись радоваться. Я должен донести до твоего внимания решение Исполнительного комитета касательно твоей просьбы о вступлении в партию. Так вот знай, что ответ совсем не тот, что ты ожидала.

Он выхватил из дела еще одну бумагу и сказал:

– Давай я прочту тебе мотивировочную часть:

Дело Доры Ласк, активистки КПГ, действовавшей в Берлине под псевдонимом «Мария Йелен».

Протокол № 2245. Просьба о переводе товарища из Коммунистической партии Германии (КПГ) во Всесоюзную коммунистическую партию (большевиков) ВКП(б).

Комитет пришел к следующему выводу: с учетом того, что мы не смогли получить подтверждений революционной деятельности Доры Ласк; что для ее политической позиции характерен целый ряд слабостей; что в последние годы она проявляла полную пассивность в подпольной борьбе, о переводе в КПСС на сегодняшний день не может быть и речи, поэтому мы ограничимся лишь тем, что подтвердим ее принадлежность к КПГ с 1930 года.

Положив листок обратно, он стал наблюдать за ее реакцией. Она побледнела. Наверняка поняла, что мнение Исполнительного комитета означало не только категоричный отказ, но и выражало суровую оценку всей ее деятельности. Ему подумалось, что рано или поздно она встретится с мужем на Колыме. Но в этой женщине было что-то трогательное. Впервые за все время в его душе шевельнулось какое-то другое чувство, не имевшее ничего общего ни с долгом, ни с интересами партии. Он подумал, что, умей Катаев читать его мысли, наверняка перерезал бы ему горло. Однако в данный момент ему не было никакого дела ни до Катаева, ни до интересов партии. Он просто хотел спасти эту молодую женщину, зная, какая ей уготована судьба.