Лоран Сексик – Франц Кафка не желает умирать (страница 23)

Данное решение дополнено решением номер 10674 исх. 1907 административного суда от 1 июня 1908 года (Официальный бюллетень, 1908 г., стр. 296).

Он умолк, положил страницу на стол, поднял голову и решительно заявил:

– Лучше уже не скажешь, правда?

Роберт из вежливости кивнул.

– Но доктор Кафка подавал всем пример не только на письме. Выполняя любое задание – будь то оценка взносов владельцев предприятий, отслеживание конфликтов между ними и рабочими, перерасчет страховых выплат или пособий по инвалидности, – он неизменно радовал нас полученным результатом. Как вам наверняка известно, Страховая компания Богемского королевства от несчастных случаев на производстве является институтом государственным. Если вы позволите мне небольшой исторический экскурс, то в благословенные времена Габсбургов – когда только было введено обязательное страхование от несчастных случаев на производстве и страхование на случай болезни, ставшее его неизбежным следствием, – она представляла собой империю в Империи. В ведении одной только пражской конторы сегодня находятся тридцать пять тысяч предприятий, всем работникам которых она осуществляет выплату премий по страхованию как от несчастных случаев на производстве, так и по болезни. На сегодняшний день в ней трудятся двести девяносто четыре сотрудника. С его энциклопедическими знаниями о технологиях производства, особенно в сфере строительных лесоматериалов Богемии, доктор Кафка подходил нам по всем статьям. Благодаря рвению, уму и открытости по отношению к другим он с блеском преодолевал все этапы карьерного роста: в 1910 году получил у нас первую должность, в 1913-м был назначен вице-секретарем, в 1920-м секретарем, а в 1923-м главным секретарем. И вот несколько месяцев назад, к нашему всеобщему огорчению, подал прошение об отставке в силу известных печальных причин. После чего главный инспектор Пфоль заявил: «Без нашего добрейшего доктора Кафки контора просто рухнет». Это при том, что его назначение не обошлось без дебатов. Как всем известно, наше заведение не берет на работу евреев. О конкретных причинах меня не спрашивайте, просто доступа евреям в нашу компанию нет, и на том точка. Если вы еврей, такого рода практика может вас шокировать. Она может поражать даже представителей других народов, таких как я, главный инспектор Ойген Пфоль, или даже другой наш образцовый сотрудник Вольфганг Маркус, но такой порядок был заведен несколько десятилетий назад и давно превратился в традицию, а разве такой институт, как Страховая компания Богемского королевства против несчастных случаев на работе, может нарушать традиции? Ведь это означало бы изменить нашим собственным убеждениям. Этот запрет, проклятием висевший над всем его племенем, доктор Кафка, которого в нерабочее время мне случалось называть Францем, сумел преодолеть потому, что его кандидатуру поддержал доктор Отто Прибрам, член административного совета нашей компании, чей сын, как мне довелось впоследствии узнать, близко дружил с доктором Кафкой. К тому же, говоря, что наша компания закрыта для евреев, я все же несколько преувеличиваю, ведь у нас получил место и другой представитель этой общины, доктор Флейшман, которого взяли в отдел несчастных случаев в промышленности. Честность обязывает меня заявить, что моего расположения он не потерял и по сей день. Вы скажете, что два человека из двухсот тридцати – в те времена нас было именно столько – это сущая ерунда. Но это с какой точки зрения смотреть. Так, для доктора Германа Вогеля, тоже члена административного совета, даже двое – это уже очень много. Возвращаясь к доктору Кафке, я должен сказать, что компания, сделав столь смелый выбор, ни разу о нем не пожалела. То же самое в равной степени относится и к доктору Флейшману. Если хотите, я дам вам почитать другие его статьи, чтобы вы увидели, как справедлива и точна, как гармонична его проза. Мне говорили, что он еще и писатель, но, если честно, его произведений я не читал, потому как меня без остатка поглощает страховое дело, если, конечно же, мне вообще позволительно говорить о собственной персоне. Но я совсем не уверен, что какой-либо вышедший из-под его пера рассказ по качеству сравнится с его прозой о борьбе с несчастными случаями на производстве в промышленности Богемского королевства. Ступайте, мне пора возвращаться к делам, ибо страхование – это людоед, пожирающий саму вашу жизнь. Давайте сюда письмо, ради которого вы пришли, кто-нибудь из асессоров проводит вас до двери. Но если позволите совет, зайдите как-нибудь к нам навести в кабинете доктора Кафки порядок, ведь наш добрейший доктор Эрнст Грулиг постоянно жалуется начальству, что тот мог оставить в ящичках и шкафу целую кучу бумаг – еще немного, и он выбросит их в корзину для мусора. Вы не хуже меня знаете, что шансы нашего замечательного доктора Кафки вернуться сюда практически равны нулю. Так что надумаете прибраться у него в кабинете, наши двери для вас открыты.

С этими словами заместитель директора нажал кнопку на столе перед ним. Через какое-то мгновение в приоткрывшуюся дверь просунул голову асессор и предложил свои услуги.

«Сочинительство – моя единственная цель, – доверительно сказал ему как-то в Матлярах Франц, – препятствие на этом пути только одно, зато огромное: контора».

Наконец пришел Брод. Униженно извинился, глядя перед собой невидящим взглядом, подозвал официанта, заказал пива, выпил одним глотком и потребовал еще. Потом заговорил стремительной, отрывистой скороговоркой. Объяснил, что поехал в страховую компанию забрать вещи Франца. В доме 7 по улице Поржич был в восемь часов утра, – рассказывал он, нервничая все больше и больше. Какой-то асессор проводил его до кабинета Франца и оставил одного. На вешалке у входа по-прежнему висело принадлежавшее их другу пальто с немного вытертым воротником и зонт. Макс отдернул шторы, чтобы в комнате стало светлей, и открыл окно, дабы впустить немного свежего воздуха. С трудом удержался от соблазна присесть на стул напротив письменного стола, на который плюхался сто раз, приходя к Францу на работу, на несколько мгновений задержал взгляд на кресле из красного дерева и на обтянутом молескином письменном столе, на котором все так же стояла наполненная доверху чернильница. Но прикасаться ни к чему не стал, едва в состоянии дышать.

Свою лихорадочную речь Брод продолжал с таким видом, будто только что побывал в святая святых. Объяснил, что долго, как парализованный, стоял в кабинете перед большим железным сейфом, не решаясь его открыть, словно боялся совершить кощунство. Но в конечном счете все же повернул ручку. И в этот момент его взору предстало невиданное зрелище – на полках вполвалку лежали записные книжки и тетради, причем самые разные, от школьных до сшитых спиралью, равно как и небольшие блокнотики для заметок, некоторые истрепанные чуть ли не до дыр.

– Продолжайте, не томите! – в конце концов попросил Брода Роберт, когда тот прервал рассказ, по мнению молодого человека, слишком уж замешкавшись.

Макс поставил на стол бокал, вытащил из внутреннего кармана пиджака небольшую записную книжку и без слов протянул собеседнику. Открыв ее наугад на первой попавшейся странице, Роберт прочел:

На письме от меня ускользают слова, я вынашиваю мысль провести автобиографическое исследование. Не биографию написать, а именно провести исследование, дабы пролить истинный свет на крохотные, незначительные элементы.

Когда он начал листать блокнот, сердце забилось так, будто собиралось выпрыгнуть из груди. Перед его глазами бежали строки, написанные разным почерком – то размашистым и небрежным, то более убористым и ровным. В одном месте зачеркнуто подряд сразу несколько строк, в другом страница без единого слова, в третьем полностью заштрихована, в четвертом наполовину вырвана. Его взор упал на следующий отрывок:

Самой неблагожелательной особой, которую мне когда-либо доводилось встречать, была не та, что говорила ”я тебя не люблю”, а та, что заявляла ”ты не можешь меня любить. Хочется тебе или нет, но ты, на твою беду, любишь не меня, а любовь ко мне. А любовь ко мне тебя не любит”.

– Кто бы мог подумать, что служащий страховой компании с таким знанием дела будет выбрасывать записные книжки, – бросил Брод. Лихорадочный блеск в его глазах поугас, будто он, поделившись переживаниями, избавился от тяжкого бремени.

– Просто фантастика! – не удержался от возгласа Роберт.

– Но это еще не все, – доверительно заявил ему Брод.

– Не все?

– Забрав все из шкафа и набив блокнотами сумку, – с волнением в голосе продолжал Макс, – я перешел к ящичкам стола, а когда открыл средний, увидел конверт с моим именем на обратной стороне… В это невозможно поверить.

Потом вытащил из пиджака искомый конверт и принялся читать содержавшееся в нем письмо:

Мой дорогой Макс, вот тебе моя последняя воля: все, что останется после меня (в библиотеке, бельевом шкафу, в рабочем столе, у меня дома, на работе и в любом другом месте, где что-нибудь могло оказаться, а потом попасть тебе на глаза, все-все, будь то личные дневники, мои рукописи, письма, написанные как мной самим, так и другими, рисунки и т. д. и т. п.), следует сжечь дотла, не читая. То же самое касается текстов и рисунков, имеющихся у тебя или любых других лиц, у которых ты должен их от моего имени стребовать. Если какие-то письма тебе откажутся отдавать, хотя бы вырви клятву их сжечь.