Лоран Сексик – Франц Кафка не желает умирать (страница 24)
Не добавив больше ни слова, он сложил лист и положил его обратно в конверт.
Дора уже рассказывала о тех зимних берлинских вечерах в доме 8 по Микельштрассе, когда они с Францем сидели в комнате и смотрели, как огонь пожирал целые рукописные страницы, которые ей приходилось бросать в железный таз, подносить к ним спичку и поджигать. По ее словам, он никогда не ликовал при виде красных, обугленных, пляшущих обрывков. А если и выказывал какое-то чувство, то лишь удовлетворение от выполненного долга, ибо в его понимании все эти труды, бесконечно далекие от идеала, исправить которые уже не будет времени – его, как и сил, ему недоставало уже тогда, – должны были исчезнуть без следа.
– В глубине другого ящика обнаружилось еще одно письмо… – медленно продолжал Брод.
С этими словами он достал второй конверт и протянул его Роберту.
Они на миг застыли, не роняя ни звука. «Сожги мои творения из уважения к моей памяти, уничтожь память обо мне из уважения к моей памяти. Убей меня, иначе ты убийца», – думал Роберт, не в состоянии нарушить молчание.
– И как вы намерены поступить? – спросил наконец он.
– Для меня немыслимо выполнить просьбу, содержащуюся в этом письме.
– Это не просьба, а требование.
– От друга требовать чего-то подобного нельзя.
– Но если не от друга, тогда от кого?
В ответ Брод рассказал, что судьбу творческого наследия Франца они обсуждали еще задолго до его кончины. Когда писатель настойчиво заявил, что после его смерти большинство произведений должны быть уничтожены, Макс ответил, что попросту не сможет совершить такой акт, ибо для него это немыслимо.
– Надо полагать, что именно поэтому он вам об этом и напомнил, но уже не на словах, а на письме.
– Послушайте, а вы вообще в каком лагере?
– А их что, два? Я об этом ничего не знал.
– Вы что, хотите, чтобы мы пошли ко мне домой и сожгли все, что лежит сейчас в моей сумке?
– Меня Франц ни о чем не просил.
– А если бы вас об этом попросил я?
– Ничего вы у меня не попросите. Да и потом, вы уже приняли решение и последнюю волю Франца не выполните. Он считал вас своим лучшим другом, а вы собираетесь его предать.
– Да, собираюсь, но только из уважения к нему.
– А как можно уважать человека в целом, но не уважать его последнюю волю? Уважение человека не имеет ограничителей, чтобы здесь так, а там сяк. Его либо уважаешь, либо нет.
– Я говорю вам о Франце, а вы ударились в философию и разглагольствуете о великих принципах.
– Да нет, я лишь говорю вам о морали.
– Такая мораль годится только для мученика, который горит на костре. По-вашему, сжечь все творческое наследие человека – это мораль? Мир обязан узнать Франца Кафку, его тексты и его мысль.
– А если мысль Кафки заключалась как раз в том, чтобы не было никакого Кафки?
– Вы хотите сделать из нас горстку избранных, кроме которых его великие творения больше никто не прочтет?
– Этого хотел он! Это он думал, что «Замок» и книгу об Америке никто и никогда не читал.
– И для чего они тогда, по-вашему, предназначались?
– А у них было только одно предназначение – быть написанными. Кто это решил, что произведения кто-то обязательно должен читать после того, как их напишут?
– Выстроить подобные истории, сотворить такие миры, положив в их основу поистине исполинскую мысль, и не поделиться ими с другими? По-вашему, Франц настолько эгоистичное чудовище? Вы думаете, можно написать «Замок», посвятив ему несколько месяцев жизни, потратив уйму сил и таким образом создав подлинный монумент мысли, а потом вот так взять и все порушить? Потерять читателя? Отказаться от него? Ну уж нет, в систему мировоззрения Кафки такое точно не вписывается. Франц хоть и описывал погибель этого мира, но нигилистом никогда не был. Любил делиться своими творениями с другими, любил читать их сам, в том числе и на публике, я вот сколько раз его слышал. Хотел, чтобы его книги публиковали, правда, далеко не на любых условиях – эта проблема внушала ему мучительную тревогу. Сходите к его издателю и поинтересуйтесь, каких заоблачных высот достигал ужас в его письмах перед выходом в свет очередного произведения. Хотя в конечном итоге Франц всегда позволял себя убедить. Вы что, не видели, как он буквально накануне смерти правил гранки «Жозефины»? А текст, который ему в санаторий прислало издательство Шмиде? Ну, что вы на это скажете? Или, может, заявите, что Франц действовал помимо собственной воли? Ну уж нет, все это означает только одно – завещание, те два коротких письма, которые мы сегодня нашли, это не последняя, а предпоследняя его воля, и писал он их в приступе нигилизма и помрачения ума, в состоянии безбрежного отчаяния, охватившего его в тот момент. Но со временем Франц менялся, а вместе с ним менялись его мысли и убеждения, зачастую выходя на новый уровень. Судите сами: на момент вашего с ним знакомства, к примеру, он выступал с позиций сионизма, жаждал доживать свои дни вместе с Дорой в Палестине, день и ночь изучая иврит, и даже стал читать на этом языке романы. Громогласно заявлял, что желает возделывать палестинскую землю, и даже намеревался открыть с Дорой в Тель-Авиве ресторан! А вот в двадцать лет, когда с ним познакомился я, слыл противником сионизма и даже упрекал нас с друзьями в желании уехать из Европы с ее погромами, чтобы основать еврейское государство. Поднимал на смех наши идеалы, а мечты называл абсурдом. Так было в студенческие годы, однако в двадцатых его убеждения коренным образом изменились. Тогда кем, скажите мне, считать Кафку: сторонником сионизма, как на закате жизни, или же его противником, как в молодости? Человеком, вынашивавшим суицидальные мысли, каким знал его я, каждый свой рассказ заканчивавшим мучительной смертью героев, или же совсем другим, каким в Берлине и даже в Кирлинге его видели вы, когда он цеплялся за жизнь, тратя на это всю энергию своего безмерного отчаяния? Что уж тогда говорить о годе, который они провели вместе с Дорой! И это человек, никогда не живший под одной крышей с женщиной, не покидавший Прагу и даже из собственной комнаты съехавший только с помощью сестры! Но так или иначе, он все равно сумел вырваться из семейного узилища, преодолев все препятствия то ли на крыльях любви, то ли по велению злого рока, уготовившего ему смерть, презрел судьбу, казавшуюся неотвратимой, презрел свою участь, казавшуюся предопределенной раз и навсегда. Это вам как?
– Не знаю.
– Не знаете? Это не ответ.
– Меня не отпускает ощущение, что не выполнить последнюю волю Франца означает предать его память, его дружбу. Это то же самое, что убить его во второй раз. От одной мысли об этом мне в душу закрадывается тоска.
– А сжечь все его творение? Это, по-вашему, не убить его во второй раз? Это не способствовать победе тьмы над жизнью? Это не отступить перед чудовищностью его болезни? Верх, Роберт, всегда должна одерживать жизнь! Победу в этой жестокой драме, которую мы только что пережили с Францем в роли трагического героя, должна одержать человечность. Жизнь – еще не литература, и это, Роберт, вам говорит не кто-нибудь, а писатель.
– Макс, вы ударились в философию и говорите с таким видом, будто представляете лагерь добра.
– Знаете, Роберт, мне и самому хотелось бы принадлежать к этому лагерю, хотя я и знаю, что это далеко не так привлекательно, как может показаться. Стоит человеку вырядиться в литературное тряпье, как ему тут же подавай негодяев! Видите ли, в числе прочих я читал и Карла Клауса, включая статьи, где он в чем только меня не обвиняет. Но повторю еще раз, что речь в данном случае идет о сохранении творческого наследия гения, ни больше ни меньше.
– Но вас обвинят в предательстве Франца!
– Плевал я на все их обвинения! И если стану предателем, пусть это будет на моей совести. В гробу я видал сарказм всех хулителей венского литературного мира, собирающегося в кафе «Центр»! Произведения Франца Карл Краус критиковал еще при его жизни, а то и напыщенно игнорировал. На мой взгляд, человечеству гораздо важнее читать труды Кафки, нежели всех этих мелких, амбициозных памфлетистов навроде Карла Крауса. Да и потом, от чьего имени будут говорить мои очернители? От чьего имени упрекнут меня, что я не выполнил последнюю волю Франца? Да если бы я не собрался его предать, они даже не знали бы, кто он такой. Нет, Роберт, литература заслуживает не Карла Крауса, а чего-то неизмеримо большего. Ей нужен Кафка. А до остального мне нет ровным счетом никакого дела.
– Мне кажется, мы несколько отдалились от темы.
– Наша тема сводится к тому, чтобы не предать огню Кафку.
– Может быть. Вопрос лишь в том, что сам Франц не считал свои творения достойными публикации.