Лора Себастьян – Принцесса пепла (страница 73)

Я замираю, потому что слишком хорошо помню тот случай. Пират Бич Драконов потопил корабль, и мне, как обычно, пришлось за это заплатить. В то время мне было лет двенадцать-тринадцать, но шра-мы после того наказания остались до сих пор.

— Мы наблюдали, — говорит Блейз. — Ампелио настоял, сказал, мы должны это видеть, чтобы знать, за что сражаемся. В тот день я хотел его отговорить, и не смог произнести ни слова. Он был так взбешен, пришел в такое отчаяние... это был не подданный, желающий защитить свою королеву, а отец, который пытается защитить дочь.

Я сглатываю, чувствуя, как подступившие слезы жгут глаза. Зажмурившись, чтобы не заплакать, я сти-скиваю руку Блейза.

— Спасибо.

Он тоже сжимает мою руку, и мы так и сидим, взявшись за руки. На языке у меня вертится вопрос, не дававший мне покоя с тех пор, как я увидела опа-ленное лицо Кресс.

— Из чего состоит энкатрио? — спрашиваю я. На память приходят раскалившиеся прутья решетки, за которые держалась Крессентия, и мне кажется, что

я уже знаю ответ, но мне нужно услышать подтвер-ждение своей догадки.

Юноша хмурится.

— Главным образом из воды. Ядовитым это зелье делает не сама вода, а источник ее происхождения.

— Огненный рудник, — предполагаю я.

Блейз кивает.

— Глубоко в шахте есть источник, рядом с ним по-чти невозможно находиться. Насколько я знаю, кей-ловаксианцы так его и не нашли, сами-то они спуска-ются в шахты всего на несколько минут в день, что-бы не подхватить рудничное безумие. А почему ты спрашиваешь?

— Знаешь, Кресс выжила, — медленно произношу я. — Но яд... ее изменил.

— Угу, видел, — говорит Блейз.

Я качаю головой.

— Не только внешне.

Я рассказываю другу о том, как от прикосновения Крессентии раскалились прутья решетки.

— Теоретически это возможно, — задумчиво го-ворит Блейз, помолчав. — Магия шахт воздействует на воду так же, как на живые камни и человеческую кровь. Большинство людей под ее воздействием уми-рают, но...

— Но не все, — заканчиваю я за него. — Никогда не слышала, чтобы люди выживали, выпив энкатрио.

Блейз снова зевает, трясет головой и поудобнее устраивается на койке.

— Верно, мы были детьми, а это не та тема, кото-рую взрослые стали бы при нас обсуждать. Скорее всего, такое случалось нечасто, к тому же, чтобы вы-жить, человек должен не только иметь на себе благо-словение богов, но и самого Оуззы.

У меня в животе словно образуется холодный ком.

— Как мог Оузза благословить кого-то из кейло-ваксианцев? — тихо спрашиваю я. — Как он мог бла-гословить Крессентию?

Блейз не отвечает, и, повернувшись к нему, я вижу, что глаза друга закрыты, а сам он крепко спит. Во сне он кажется совершенно другим человеком. Не очень-то красиво я поступила, подсунув ему чай со снот-ворным, но я ни капли не жалею о своем поступке. Я крепко держу друга за руку и смотрю в темноту. Я держу его за руку до тех пор, пока его обжигающе горячая рука не становится чуть холоднее.

* * ♦

Во сне меня преследует Крессентия. Мы снова де-ти, играем в сирен в купальнях под дворцом, плещем-ся в теплой воде. Наш смех разносится по пещере, мы брызгаем друг на друга водой, а нянька Кресс наблю-дает за нами, стоя у стены. Я погружаюсь с головой, сгибаю ноги, представляя, что это рыбий хвост, а ког-да выныриваю, картинка меняется.

Теперь я стою на помосте в центре капитолийской площади, а собравшийся вокруг народ глумится — и кейловаксианцы, и астрейцы. Все выкрикивают оскорбления, желают мне смерти — даже Сёрен. Даже Блейз. Я слышу, как палач у меня за спиной вытаски-вает из ножен меч, но, обернувшись, вижу Кресс — она обеими руками сжимает меч своего отца.

Шея Крессентии черна, как уголь, кожа на лице и руках серая, волосы седые. На голове у нее побле-скивает корона моей матери. Кресс взирает на меня с ненавистью, ее губы кривятся в жестокой усмеш-ке. Кто-то толкает меня, заставляя упасть на колени, и Крессентия приближается ко мне своей грациоз-ной походкой.

Она наклоняется, мягко касается моего плеча и смо-трит мне в глаза.

— Ты — моя сердечная сестра, ягненочек, — шеп-чет она и улыбается еще шире. Зубы у нее острые, как шипы.

Крессентия целует меня в щеку, как делала много раз, но на этот раз у меня на щеке остается что-то те-плое и липкое, как кровь. Кресс встает, поднимает меч высоко над головой, и клинок описывает в воздухе дугу, красиво поблескивая на солнце.

Время замедляется, и я понимаю, что даже сейчас у меня нет ненависти к Крессентии. Мне ее жаль, и я ее люблю.

Закрыв глаза, я жду, когда меч опустится мне на шею.

* * *

Я просыпаюсь в холодном поту и больше уже не могу заснуть. События вчерашнего дня давят мне на плечи тяжким грузом, и всё же они уже позади. Мышцы болят, но это лишь напоминание о том, что я жива, что пережила еще один день — хотя не всем повезло так, как мне. Элпис, Оларик, Хилла, Санти-но. Я возношу безмолвную молитву богам, прося их принять погибших как героев, каковыми они и явля-ются.

Лежащий рядом со мной Блейз дергается и хму-рится во сне, крутит головой и стонет. У меня сжи-мается сердце. Даже во сне бедняга не находит покоя.

Перекатившись на бок, я прижимаю растопырен-ную пятерню к груди друга. За последние два меся-ца он немного набрал вес, и всё равно ребра выпира-ют и прощупываются сквозь одежду. Блейз еще какое-то время мечется во сне, но я держу руку у него на

груди, и он постепенно успокаивается, черты его ли-ца разглаживаются. Теперь он опять напоминает мне мальчика, которого я знала в прошлой жизни, до то-го как наш старый мир рухнул.

Я потеряла столько дорогих мне людей, наблюда-ла, как меркнет свет в их глазах; я их оплакивала и за-видовала им, я ни на минуту не переставала по ним скучать.

Ни за что не потеряю еще и Блейза.

У меня за спиной раздается какой-то шорох, и, от-вернувшись от Блейза, я вижу, что на меня, полупри-крыв глаза, в упор смотрит Сёрен.

Мне так больно видеть его связанным и сбитым с толку, что я не могу дышать от стиснувшего грудь чувства вины. Потом в памяти всплывают слова Ар-темизии: «То, что мы делаем ради выживания, нас не побеждает. Мы не извиняемся за эти вещи». Я не мо-гу извиняться за то, что сделала.

— Хоть что-то из всего этого было настоящим? — спрашивает принц, нарушая неловкое молчание.

Лучше бы он дал волю гневу, наорал на меня или попытался пнуть — тогда мне было бы легче, но Сёрен глядит на меня так, словно я своими руками его убила. Он, конечно, славный кейловаксианский воин, но прямо сейчас передо мной просто юноша с разбитым сердцем.

Наверное, следовало бы ему солгать, смягчить удар, чтобы нам обоим было проще это пережить. Пусть ненавидит меня, и тогда, возможно, однажды я тоже смогла бы его возненавидеть. Вот только я не могу продолжать ему врать.

— Каждый раз, глядя на тебя, я вижу его, — произ-ношу я. Вот так, добей его, ударь побольнее. Почему мое собственное сердце так болит?

Руки Сёрена сжимаются в кулаки, и на миг я пу-гаюсь, как бы он не разорвал связывающие его путы, словно соломинки, однако веревки толстые и креп-кие. Принц смотрит на меня, и его голубые глаза по-блескивают в тусклом свете.

— Это не ответ на мой вопрос.

Я крепко прикусываю нижнюю губу, словно боясь, что слова хлынут наружу неудержимым потоком.

— Да, — наконец признаюсь я. — Было и что-то настоящее.

Сёрен мгновенно смягчается, складка у него между бровями разглаживается. Он качает головой.

— Мы могли бы всё исправить, Тора...

— Не называй меня так! — рявкаю я, потом спох-ватываюсь — не разбудить бы Цаплю и Блейза. Мне бы не хотелось, чтобы друзья слышали этот разговор. Я понижаю голос и говорю, печатая слова:

— Меня зовут Теодосия.

Сёрен качает головой. Похоже, для него разница невелика — подумаешь, одно имя или другое, — од-нако для меня в этом имени заключается целый мир.

— Хорошо, пусть будет Теодосия. Ты же знаешь, я на твоей стороне.

— Знаю, — соглашаюсь я, помолчав. Я говорю ис-кренне. Ради меня Сёрен выступил против отца, был готов бросить свою страну и собственный народ.

— Тогда почему?.. — начинает было он и умолка-ет. — Потому что тогда ты потеряешь их уважение, они скажут, что ты позволяешь своим чувствам взять верх над разумом, что ты ставишь меня выше своей страны.

— И они будут правы, — отвечаю я. — Я не мо-гу, Сёрен.

Не знай я о берсерках, предала бы я Сёрена?

В том-то вся и беда: в моей жизни слишком мно-го «если», и если давать им волю, не сможешь оста-новиться.

Если бы принц не рассказал мне ту дурацкую исто-рию про кошек, смогла бы я его убить?

Если бы он не глядел мне в глаза таким смиренным взглядом, смогла бы я вонзить нож ему в шею?

Столько всевозможных путей, по которым я не пошла, они ползут вокруг меня, точно трещины по зеркалу, неслучившиеся события множатся, и в кон-це концов я перестаю понимать, в какой реальности нахожусь.

Сёрен качает головой.