Лора Себастьян – Магия в сердце (страница 14)

Зефир расправил плечи и перевёл взгляд на сердцевинный ствол. Но он смотрел на него слишком пристально, и Корделия чувствовала, как от мальчика исходят ненависть, гнев и страх.

Корделия не так много знала о магии, как Ларкин, но она тоже слышала, как тётушка Минерва говорила, что магия – это намерение. В данный момент намерения Зефира были искажены. Так же, как и Лабиринтовое Дерево, поняла она.

– Подожди, – сказала она, и Зефир снова поднял на неё глаза. – Прикоснись к нему, – попросила она, вспомнив свои ощущения. Если Зефир сможет почувствовать то, что чувствовала она, возможно, он поймёт. – Положи руку на ствол.

Зефир непонимающе нахмурился, но сделал так, как она сказала, приложив ладонь к коре. Корделия наблюдала, как его лицо разгладилось, глаза закрылись, а сердито сжатые губы расслабились. Она почувствовала, как сердце Дерева забилось ещё громче – настолько громко, что она удивилась, как Ларкин и Дэш не слышат его, но всё их внимание было сосредоточено на Зефире.

Когда Зефир снова открыл глаза, выражение его лица было ясным, а взгляд – твёрдым. Он коротко кивнул – похоже, обращаясь к самому себе. А затем сильно чихнул, отчего сопли разлетелись по всему сердцевинному стволу.

Сопли, растопившие праздничный торт Корделии, были кислотно-зелёными, но эти оказались золотисто-жёлтыми, они как будто сияли в слабом свете восходящего солнца. Корделия сочла их отвратительными, но в то же время странным образом необъяснимо прекрасными.

Какое-то мгновение ничего не происходило. Затем по Дереву прошла долгая, глубокая дрожь, и Корделия, Ларкин и Дэш вздрогнули ей в такт, а Корделию даже слегка затошнило. Когда дрожь утихла, корни очень мягко опустили их на землю, даже позаботившись о том, чтобы поставить Ларкин на ноги.

– Ты сделал это! – воскликнул Дэш, обнимая Зефира. Ларкин и Корделия присоединились к своим братьям, крепко обхватив их руками.

– Я сделал это? – переспросил Зефир в некотором ошеломлении. – Получилось! Ты была права, – добавил он, обращаясь к Корделии. – Когда я прикоснулся к Дереву, я почувствовал, как оно гниёт. Вот о чём я подумал, когда чихнул: я хотел, чтобы оно исцелилось. И оно исцелилось!

Корделия усмехнулась, но через секунду резко ткнула его кулаком в плечо.

– Эй! Что это было? – спросил он, потирая пострадавшее место.

– Если магия – это намерение, то, получается, ты хотел испортить мой праздничный торт! – заявила она.

Зефир одарил её хитрой ухмылкой.

– Может быть, отчасти. Мы с Дэшем подумали, что это будет смешно.

Корделия открыла было рот, чтобы ответить, но Ларкин прервала её:

– Смотрите, – сказала она, устремив взгляд на дерево.

Корни Лабиринтового Дерева были теперь почти неподвижны, лишь слегка покачивались на ветерке, но ствол светился, прожилки на коре сделались цвета чистого золота, и это золото распространялось от сердцевинного ствола, по ветвям и стволам-отпрыскам, пока всё Дерево не начало сиять, освещая всё вокруг.

Четверо детей удивлённо смотрели вокруг, поражённые красотой Дерева, ставшего золотым. Корделия отчаянно желала, чтобы её отец тоже оказался здесь и увидел это. Эта мысль заставила её опомниться. Да, свет был прекрасным и ярким, но этот яркий свет вполне можно было увидеть из деревни.

– Быстрее, нам пора идти, – приказала она, срываясь с места.

– Но… – начал Дэш, нахмурившись.

– Дерево только что послало сигнал, – объяснила Корделия. – Оно сообщает нашим родителям, где мы находимся. Мы должны уходить. Сейчас же.

18

Пока дети пробирались через Лабиринтовое Дерево, само Дерево прислушивалось к ним – к биению их сердец, к их шагам и к историям, которые они на ходу рассказывали друг другу. Лабиринтовое Дерево любило истории, и история, которую дети творили сейчас, была хорошей – и была бы ещё лучше, если бы только Дерево знало, чем она закончится.

Сейчас Лабиринтовое Дерево чувствовало себя здоровее, чем в несколько предыдущих дней, но оно знало, что ещё не исцелилось до конца. Оно уже ощущало в глубине себя зародыш гнили, знало, что он будет распространять воспаление и расти заново, ещё более тёмный и липкий, чем прежде.

Ветерок прошелестел по ветвям Лабиринтового Дерева, и оно сильно вздрогнуло.

19

Хотя солнце едва показалось на небе, Ларкин вслед за Корделией быстро шла через спокойное ныне Лабиринтовое Дерево, Дэш и Зефир шагали позади, снова и снова воспроизводя великий чих Зефира, восторг полностью прогнал их сон.

– На что это было похоже? – спросила Ларкин у Корделии, вспомнив, как лицо подруги застыло, когда та прикоснулась к стволу сердца и словно заснула стоя. Это была магия, Ларкин знала это, и знакомая зависть грызла её душу, но девочка отогнала её. Это не была магия Корделии, это была магия Лабиринтового Дерева, и после того, что сделала Ларкин, она не могла винить Лабиринтовое Дерево за то, что оно не поделилось с ней своей магией. Кроме того, если бы Корделия не сообразила так быстро, если бы Зефир не научился контролировать свои силы, они все могли бы сильно пострадать, если не хуже. И это была бы вина Ларкин. От этого знания ей сделалось не по себе.

Корделии не требовалось переспрашивать, что имела в виду Ларкин.

– Странное ощущение, – промолвила она, покачав головой. Потом на несколько секунд замолчала, но в итоге выдохнула: – Я чувствовала Топи – они все целиком, от болотниц до комарикси, были частью Дерева. Но… – Она запнулась.

Ларкин ждала, пока она заговорит снова. Дружба с Корделией на протяжении всей жизни научила её терпению.

Спустя несколько вдохов Корделия продолжила почти шёпотом:

– Я также чувствовала присутствие своего отца. Понимаю, что это звучит глупо, – быстро добавила она, бросив взгляд в сторону Ларкин. – Не знаю, как это объяснить. У меня было такое ощущение, будто я снова держу его за руку.

– И вовсе это не звучит глупо, – возразила Ларкин, затем сделала паузу и обдумала остальные слова Корделии. – Безопасность, – сказала она наконец, – звучит так, будто ты чувствовала себя в безопасности.

«Магия», – снова подумала Ларкин, понимая, что отдала бы почти всё, чтобы почувствовать её самой. Почти всё, напомнила она себе. Сегодня она поняла, что – кого – не отдала бы даже за всю магию на свете.

Корделия фыркнула, не осознавая внутреннего конфликта Ларкин.

– Дерево пыталось нас убить, но да, при этом мне казалось, что нам ничего не грозит.

Ларкин прикусила губу, вспоминая, как Лабиринтовое Дерево схватило её и держало, но не причинило вреда.

– Я не думаю, что это так, – ответила она. – Я имею в виду, оно вовсе не пыталось нас убить. Оно не причинило вреда ни мне, ни тебе, ни Дэшу. Оно просто… держалось за нас.

Корделия подняла брови.

– Очень великодушно с твоей стороны – считать, что так и было. Если бы Зефир не спас нас, кто знает, что бы Дерево сделало?

«Но в этом-то всё и дело!» – поняла Ларкин. Они не знали этого. Она гадала, сознавало ли само Лабиринтовое Дерево, что оно делает. Она вспомнила, как оно опустило её на землю, позаботившись о том, чтобы аккуратно поставить её на ноги. В этом действии не было злобы или даже недовольства. Оно было… нежным.

– Ты сказала, что оно болеет, – напомнила Ларкин. Корделия кивнула.

– Я чувствовала в нём… гниль, – объяснила она, нахмурившись. – Надо полагать, Зефир исцелил его.

Ларкин обдумала это.

– Интересно, может, остальное болото тоже болеет, а не проклято? – произнесла она. – Ты сказала, что всё в Топях связано с Лабиринтовым Деревом. Если Зефир исцелил Дерево, как ты думаешь, он исцелил все вокруг?

Корделия какое-то время молчала.

– Нет, – сказала она наконец. – Я всё ещё ощущала это гниение, даже после того, как Зефир чихнул на Дерево. Оно никуда не ушло. Мой папа должен знать, как от всего этого избавиться.

Ларкин кивнула. Конечно, Корделия была права. Озирис сразу бы понял, что нужно делать, он всегда это понимал, и лучше бы не высказывать сомнений по поводу того, какую магию придётся использовать, чтобы вернуть его обратно. Как сказала Корделия, нет слишком высокой цены.

Но несколько часов назад Ларкин сказала бы то же самое о получении своей магии – что нет такой цены, которую она не заплатила бы за обладание собственной силой. Теперь она многое осознала заново.

– Что ты делала, когда тебя схватило Лабиринтовое Дерево? – внезапно спросила Корделия.

Тревога пронзила душу Ларкин, за ней последовала вспышка стыда. Девочка открыла рот, готовая солгать, но не смогла заставить себя сделать это. Мало того что Корделия сразу различит ложь в словах Ларкин – та просто не могла выговорить эту ложь. То, что она сделала, было в достаточной степени плохо; ложь только усугубила бы ситуацию. Поэтому она рассказала Корделии обо всём: о том, какое отчаяние она чувствовала под сенью Лабиринтового Дерева, как ей пришла в голову дикая идея, показавшаяся хорошей, как она ощутила себя виноватой после того, как срезала один из корней дерева, и как именно это пробудило дерево.

– Ты могла навредить себе, – резким тоном сказала ей Корделия по окончании рассказа. – Ты могла навредить Дэшу, Зефиру и мне тоже.

– Знаю, – отозвалась Ларкин. Ей казалось, что от стыда она съёжилась вчетверо. – Знаю. Это была ошибка, и мы все выкрутились только потому, что Зефир оказался достаточно храбрым, чтобы использовать свою магию во благо. – Едва начав говорить, Ларкин уже не могла остановиться. В следующее мгновение она высказала вслух то, о чём не смела прежде даже думать: – Может быть, поэтому у меня и нет магии. Зефир храбрее меня, самоотверженнее и просто… добрее. Он бы никогда не навредил Лабиринтовому Дереву, несмотря ни на что.