Лора Перселл – Однажды темной зимней ночью… (страница 21)
Он представляет себе ее душу, искристую, жизнерадостную.
И вдруг Пембла как молнией поражает неизъяснимое чувство, что он всегда любил Лили Уилт, всегда поклонялся ей! Она создана для него, а он создан для нее.
– Да, – твердо отвечает Пембл. – Лили, и больше никто.
Трудную работу он на себя взвалил, трудную и долгую. Старинный фолиант раскрыт у него на столе; на его пожелтевших от времени страницах Пембл взыскивает ужасные тайны. Озарения, коих он жаждет, чернильными бабочками вспархивают из его сознания в момент, когда он, кажется, познает их.
Уже сколько дней Пембл не покидает своей мансарды и даже забросил свои фотографические ангажементы. Когда он засыпает, его изводит один и тот же сон.
Недобрый сон.
Как будто он в каком-то людном месте стиснут толпой юношей в обтрепанной одежде. Над толпой шум и гам, все кричат, насмехаются, дразнятся. В воздухе воняет перегаром, застарелым табачным дымом и дешевым маслом для волос. Пембла посещает смутная догадка, при каком зрелище он присутствует: вокруг него студенты-медики, а место, где они сгрудились, – анатомический театр.
Вдруг повисает тишина.
Двойные двери в зал распахиваются, и две дородные санитарки вкатывают тележку с распростертым на ней телом. Это тело Лили Уилт. Голые ноги, босые ступни, туловище скрыто простыней, лицо исхудавшее и пустое, волосы тусклые и спутанные, как после тяжелой болезни.
За тележкой мерно вышагивает хирург, склонив голову так, что край цилиндра съехал ему почти на нос. Студенты-медики затягивают реквием.
Лили перекладывают на стол, залитая мертвенной белизной рука падает, золотистые волосы рассыпаются. Обтрепанные джентльмены в зале все как один задерживают вздох и подаются вперед.
Хирург кивает ассистенту, тот выступает вперед и закатывает мэтру рукава. Торжественно накидывает мясницкий фартук, заскорузлый от запекшейся крови, жуткий на вид, завязывает за спиной мэтра тесемки.
Хирург снимает цилиндр. Нарциссус П. Тумс, милостиво улыбаясь, оглядывает собравшихся.
Потом поворачивается изучить разложенные на столике рядом инструменты, пробегает по ним пальцами и выбирает длинную остро заточенную пилу. Теперь мистер Тумс неспешно подходит к прозекторскому столу, на его губах играет похотливая улыбка. Он кладет руку на щеку Лили.
Глаза ее открыты…
Особняк на Ганновер-сквер объят ночной темнотой. Мистер Уилт пребывает в глубоком сне. При каждом звучном всхрапе внушительные усы важно вздымаются. Миссис Уилт в ночном чепце уютно свернулась под одеялом и во сне наслаждается нескончаемой болтовней о мопсиках и серебряных чайниках. Внизу в гостиной святая Лили, выставленная в гробу, утопает в море кружев, газа и шелка, руки сложены ладонями вместе в вечной молитве. Повар, дворецкий, лакеи, мыши в кладовых, собаки на псарне – все погружены в сонное забытье. Одна Нэн Хоули бодрствует. Она зажигает свечу и тихо ступает по притихшему дому.
Она бесшумно прикрывает дверь в гостиную и зажигает газовые рожки. В гостиной прохлада, гроб сияет полированными боками, однако в воздухе витает сладковатый запах разложения. Лилии закрылись, воронки цветков поникли, лепестки свернулись.
Нэн пододвигает стул к гробу. Лицо у Лили такое же, как в утро ее смерти, ничуть не изменилось. Нэн щурит глаза и всматривается в черты покойницы. Через какое-то время замечает перемены в мертвом лице Лили. Ее красота малость померкла. Полные губы истончились, вокруг глаз наметились морщинки, как от прищура, и от этого видок у трупа, прямо скажем, прокисший и недовольный. Кожа отливает зеленоватой бледностью, тугие локоны у висков подразвились.
Может, Лили и способна на не виданные миру живых колдовские фокусы, но смерть провести никому не по силам.
– Что это вы себе удумали, мисс? – шепотом вопрошает Нэн.
Дальше случается вот что: на кофейном столике подпрыгивает рамка с фотокарточкой, остановленные часы на камине начинают тикать, по бахроме турецкого ковра пробегает рябь.
Нэн выжидает. Полированное дерево стенки гроба затуманивается, сквозь туман проступают слова:
– Нечего тут губы-то раскатывать, – ворчит Нэн. – Если вам что и нужно, мисс, так это тихие, мирные похороны. Срам это – напоказ-то выставляться и чтоб на вас пол-Лондона таращилось. Это ж ни на что не похоже!
Нэн чудится, что тень раздражения пробегает по прекрасным недвижным чертам покойницы.
Нэн некоторое время размышляет, устремив невидящий взор на спящее вечным сном лицо Лили Уилт. Мало-помалу у нее созревает мысль попросить совета у того самого маститого писателя и частого гостя на обедах у мистера и миссис Румольд Уилт. В самом деле, это ж с его некролога началась вся эта канитель. Нэн уверена, что добьется аудиенции у этого знаменитого джентльмена, – разве не с нее писана героиня одного его известного рассказа?
– Вот я переброшусь словечком с мистером Д***. Вот увидите, я смогу. Уж он вправит мозги вашим дорогим папаше и мамаше.
Дальше случается вот что: пламя в газовых рожках ярко вспыхивает, лилии в своих вазах съеживаются, над ухом Нэн завывает арктический ветер.
Нисколько не напуганная, она закрывает крышку гроба, довольная, что с неприятным делом покончено.
Пембл просыпается от настойчивого стука в дверь. Открывает глаза. Его щека лежит на смятой странице великой книги о жизни и смерти.
Стук меняется, теперь в дверь столь же настойчиво колотят кулаком. Пембл выпрямляется за столом.
Теперь снаружи трясут ручку двери. Со всей силы. Его окликает притворно-жалобный гундосый голос.
– Мистер Пембл, вы, случайно, не дома ли?
Пембл захлопывает книгу, прячет ее и успевает натянуть брюки, прежде чем в дверях возникает миссис Пич: его замок она открыла как нечего делать. Перед Пемблом хозяйка пансиона, ужас что за ведьма, тонкая как хлыст, тощая, щетинится острыми локтями и ключицами, на голове устрашающая копна черных как смоль кудельков (не собственных).
– Вы уж простите мое вторжение, мистер Пембл, – слова сопровождаются делано горестной улыбкой. – Неделю как вас не видела, и кстати, что там у нас с арендной платой? – Она оглядывает комнату, замечает нетронутую кровать, на ней явно не спали, замечает и объедки скудных Пембловых трапез. – Вы что же, мистер Пембл, хотите мне на весь дом напустить крыс?
– Простите, нет, конечно.
– Я, мистер Пембл, содержу мой пансион в чистоте и опрятности.
– Да-да, давайте я вам принесу деньги прямо вниз, – предлагает Пембл со всей учтивостью, какую сумел наскрести в душе.
Миссис Пич пересекает комнату, поднимает занавес, скрывающий фотолабораторию Пембла, заглядывает внутрь.
– Мистер Пембл, мы, кажется, уговаривались, что здесь будет ваша опочивальня, не так ли?
– Ах, простите, да.
Миссис Пич переключает внимание на разбросанные по всей комнате фотокарточки.
Пембл закипает гневом, видя, как миссис Пич берет и с любопытством разглядывает восхитительные изображения тела Лили Уилт.
– Она же мертвая?
– К прискорбию, да.
– Бедная малютка. Сколько же ей было, двенадцать?
– Семнадцать.
– Чахотка, да? Вот ведь напасть, косит, подлая, юных красавиц направо и налево.
– Нет. Никакая не чахотка.
Она, прищурившись, вглядывается в фотокарточку.
– Тогда, наверное, несчастный случай? Вон голова какой странной формы, на виске вроде бы вмятинка.
– Ее голова совершенна. Она скончалась во сне.
– Это что, Лили Уилт?
– Да.
– Та самая
Пембл молчаливо соглашается.
– «Спящая вечным сном красавица»! В газетах ее называют «Главной праздничной достопримечательностью Лондона»! – Миссис Пич бросает на Пембла лукавый взгляд. – Да жаль, ненадолго.
Пембла охватывают дурные предчувствия.
– О чем это вы?
– Так ее же продали хозяину одного цирка. Погрузят Лили Уилт на корабль, и поплывет она в Америку, а то как же.
Пембл в ужасе вздрагивает.
– Нет, вы только подумайте! – никак не уймет свою трескотню миссис Пич. – В честь этой маленькой замухрышки уже и туалетное мыло назвали!
Пембл сгребает в охапку пальто со шляпой и стремглав бежит к двери.
– Мистер Пембл, плату, будьте так любезны, не забудьте!
Пембл на всех парах несется к семейному особняку Уилтов на Ганновер-сквер. Наметанный глаз дворецкого у парадного крыльца отмечает вот что: весь всклокоченный, пальто нараспашку, взгляд безумный, руки заметно трясутся, губы – тоже. Дворецкий сообщает Пемблу, что за его отсутствием его наниматели «Стердж и сыновья» прислали второго у них по даровитости посмертного фотографа, мистера Стиклса. Мистер Стиклс явился незамедлительно, со всем тщанием провел сеанс и представил мистеру и миссис Уилт коллекцию фотокарточек, коими те совершенно очарованы.