Лора Перселл – Однажды темной зимней ночью… (страница 23)
– Вы ведь горничная?
– Да, сэр.
Пембл выуживает из кармана пальто фотокарточку. Кладет на стол перед Нэн.
– Это фото я сделал с Лили вчера. Будьте любезны, скажите-ка мне, что в точности вы на нем видите.
На обратном пути в пансион Нэн предлагает Пемблу опереться на ее руку. Сначала у того и правда заплетаются ноги, но студеный воздух и молчаливое ободряющее присутствие Нэн, судя по всему, оказывают на него живительное действие. У дверей пансиона он грустно улыбается Нэн.
– Вы ведь знаете, что вам д
Пембл кивает.
– Тогда соберитесь с силами.
Пембл тяжелым шагом идет внутрь.
Нэн некоторое время стоит перед пансионом, задрав голову к окнам мансарды, потом туже затягивает на груди узел теплой шали и пускается в обратный путь домой.
День похорон Лили Уилт природа встречает лютым холодом и ясной синевой небес. Могильщики много часов долбили мерзлую землю. Катафалк степенно движется к кладбищу. В проемах окошек поблескивает полированными боками гроб, видно, что его покрывает сплошной ковер цветов. Катафалк увлекает шестерка отборных вороных коней, они прорываются сквозь густой жаркий пар своего дыхания. За катафалком следует процессия скорбящих, закутанных в черную бумазею, креп и тяжелые кружева.
Пока катафалк катит по лондонским улицам, в процессию вливаются все новые скорбящие, и на подъезде к кладбищу за похоронным кортежем уже колышется огромная толпа. Лили Уилт по-прежнему внушает публике острое любопытство. В истории этой Спящей красавицы остается одна последняя тайна. Ее тело появилось в гостиной на Ганновер-сквер таким же непостижимым образом, как прежде исчезло. Так что чувствительная публика с облегчением выдыхает. Пока не приходит новость, что перед погребением Лили Уилт в гробу уже не выставят для прощания. Сейчас же ползут темные слухи. Она побывала в руках у какого-то извращенца. Она страшно изуродована. Полиция не вправе разглашать подробности. Семейство воздерживается от комментариев.
Какой-то незнакомец на кладбищенской аллее прислушивается к звукам приближающейся похоронной процессии. Его сердце припускает быстрее, когда на аллее появляется шестерка вороных; катафалк медленно проплывает мимо, султаны из черных перьев на головах лошадей мерно покачиваются. За катафалком толпа людей, все всхлипывают, шмыгают носами, стенают по покойной. На деревьях расселись вороны и, как всегда, непочтительно нарушают богохульным карканьем благоговейный настрой толпы.
Лили Уилт обретает последний приют на живописном, издалека заметном фамильном участке, престижно расположенном на центральной аллее кладбища. Со временем над ее могилой установят резного ангела, достойного своим мраморным очарованием посмертного очарования покойницы. Скорбящие отбывают, пониже надвигая на лбы шляпы, потуже заворачиваясь в накидки, поглубже засовывая замерзшие руки в муфты, предоставляя могильщикам докончить их дело.
Нэн Хоули задерживается у могилы до последнего. Просто желает убедиться, что все кончено.
Сгущаются зимние сумерки. Уолтер Пембл опускается на колени у могилы возлюбленной.
Он ждет. И слышит ее голос. Слегка раздраженный.
– Совсем не такой конец я задумала, Уолтер.
Пембл поднимает глаза, перед ним стоит Лили Уилт, и к ней вернулась ее ледяная красота.
– Моя дорогая Лили.
Она одаривает его сардонической улыбкой.
– Полагаю, у нас есть один верный способ навеки соединиться.
Пембл кивает, трет глаза. Идет к выходу с кладбища и предается в руки первому встречному констеблю.
Утро в особняке на Ганновер-сквер. В просторной кухне дворецкий вслух зачитывает новости из газеты, экономка намазывает масло на подсушенный ломтик хлеба. Нэн ставит на стол закипевший чайник.
– Ага, вот она. Подумайте, какие дела, – говорит дворецкий.
– Он был чудовище, – экономка наносит поверх масла капельку джема.
– Не то слово, какое чудовище.
Нэн выравнивает столовые приборы, сметает крошки.
– «Уолтер Пембл, до недавнего времени служивший фотографом, – вслух читает дворецкий газетную заметку, – осужден за похищение останков мисс Лили Уилт, “Спящей вечным сном красавицы”, из фамильного особняка на Ганновер-сквер. Он также признался в убийстве своей квартирной хозяйки, которое ранее приписывали неизвестному лицу. Это произошло после того, как она обнаружила совершенное им преступное деяние».
Экономка ахает.
Дворецкий отпивает чаю.
– Разврат и безнравственность.
– Нынче он сплошь и рядом, – отзывается экономка. – Разврат этот.
– Малый растерял последние остатки рассудка, – говорит дворецкий тоном, намекающим на недомыслие со стороны мистера Пембла.
Экономка хмурит брови.
– Так оно и есть.
– Всенепременнейше.
Перед Ньюгейтской тюрьмой толпы народу. Нет, казнь через повешение не предполагается проводить публично, просто денек выдался на диво погожий для января, грех в такую погоду не выйти на улицу. Нэн тоже стоит в толпе. Когда подходит время казни, она роняет несколько слезинок по непутевому мистеру Пемблу.
В тот же день, но уже после обеда, Нэн достает из личных закромов под своей кроватью потертую коробку от сигар. Внутри серебряный наперсток, прядь седых волос, несколько засохших цветков и фотокарточка.
Она очень долго вглядывается в фотокарточку. Затем чиркает спичкой и подносит к ней огонек. Фотобумага коробится, занимается пламенем, а с ней и жуткая ухмылка Лили Уилт. Нэн бросает карточку в камин. Какое-то время неподвижно стоит рядом, погруженная в глубокие раздумья о жизни и смерти и о том ужасе, которой таится промеж них. Ближе к вечеру она умудряется съесть половину пирога с крольчатиной.
Лора Перселл. Кресло Чиллингема
Сначала Эвелин почувствовала, как что-то укололо щеку. Потом уши – ощущение было звенящее, саднящее. А вот конечности онемели.
Она попала в какое-то сырое, очень холодное место. Когда попыталась шевельнуться, боль пронзила ногу и заставила охнуть. Веки разомкнулись, и Эвелин увидела… пустоту. Огромное бесцветное пространство.
Наверное, она умерла. Она в чистилище, а иголки колют ей спину в наказание за грехи.
Не успела Эвелин об этом подумать, как тишину вокруг нее нарушили. Где-то рядом тяжело дышал зверь. Эвелин напряглась, не в силах поднять голову. Зверь запыхался; приближаясь, он трамбовал снег лапами.
Эвелин могла лишь хныкнуть и закрыть глаза. Зверь рыскал все ближе, сопел рядом с ее ухом. Вот он лизнул ей рот теплым липким языком.
– Уходи! – простонала Эвелин.
Но мохнатый зверь вытянулся поперек ее груди, защищая Эвелин, обозначая как свою собственность. Ей стало нечем дышать, а студеный воздух огласился страшным воем.
Вдали послышались глухой стук и хруст. Кто-то окликнул ее по имени.
– Хорошая девочка! – похвалил мужчина. – Хорошая собака!
Эвелин медленно открыла глаза, и все прояснилось. Огромное пространство сверху оказалось не преисподней, а небом со снеговыми тучами; на груди у нее лежал не дикий зверь, а собака породы бигль, подзывавшая хозяина.
Поле ее обзора заслонили лица – джентльменов, которых Эвелин едва узнавала, и любимые черты ее сестры Сьюзен.
– Эвелин! – закричала Сьюзен. – Эвелин, ты ушиблась?
– Кажется… да, – прохрипела Эвелин. – Я не помню… что случилось.
– С ветки упал снег, и ваш конь испугался, – пояснил красивый джентльмен. – Он понесся к конюшне с седлом, болтающимся у живота.
Все верно: они охотились. И не дома, а в другом поместье, в Чиллингем-грендж. Джентльмен, заговоривший с ней, – это сам Виктор Чиллингем. Он склонился над ней. Добрые внимательные глаза осматривали ее тело, выискивая повреждения.
От стыда Эвелин едва дышала. Мало того что она упала с коня на людях, опозориться ее угораздило в гостях именно у этого джентльмена.
У джентльмена, брачное предложение которого она категорически отвергла.
– Тебе нужно скорее в дом, не то замерзнешь, – забеспокоилась Сьюзен. – Встать сможешь?
Эвелин подняла руку, чтобы оттолкнуть бигля. Даже такое движение причиняло боль.
– Простите, что создаю проблемы, но… Боюсь, что нет.
Доктор пристально посмотрел ей в глаза. От него пахло настойкой опия и пиявками.
– Вне сомнений, травма пренеприятнейшая. Череп не поврежден, но симптомы сотрясения мозга будут. Тошнота, головокружение. Я ни в коем случае не стал бы срывать ее с места.
Мать поднесла к губам носовой платок.
– Эвелин, как же тебя угораздило? Ты в жизни с лошади не падала. А единственный раз, когда нам нужно, чтобы все прошло идеально…