Лора Лей – Странная Вилма (страница 52)
Они вообще много плакали… Смахивали слезу между делом, пытались улыбаться, но сильное беспокойство скрывать не получалось. Вилма понимала: фактически, их с Чонэ отъезд означал для семьи прощание навсегда… В груди щемило — примерно так она ощущала и расставание с посольскими… В общем, грустно было всем. Но что поделать?
Зато проверку на «чистоту невесты» они прошли легко и непринужденно: ревизорам, в числе которых была и мать князя, придраться оказалось не к чему. Вилма усмехнулась открыто, когда заметила недовольно скривившуюся на мгновенье Сайну-хатун и отвесила ей шутовской поклон, мол, знай наших! Солонго же дернула плечиком, фыркнула ежиком и проводила проверяющих, что-то тараторя и подталкивая прочь. Забавно!
Несмотря на суету и настроение, уже после полудня караван отъезжающих был готов к отправлению, и наступило время прощания.
Ехать Вилме и компании предстояло в обозе клана белых, проживающих на северо-западе, довольно близко к российской границе. На этом настоял отец Гирея: видимо, опасался провокаций от зеленых. Как потом объяснил Таалай, гордый глава миссии степняков, белые проведут их почти до Яика, а дальше в дело вступят казаки — те места они знают лучше остальной степи.
Вилма в который раз выслушала наставления графа, шутливые пожелания Куницына, прячущего за весельем грусть, троекратно перецеловала всех посольских, не обращая внимания на реакцию кочевников, попросила беречь себя и быть бдительными.
Чонэ прощался с родными более сдержанно внешне, но не менее эмоционально — по глазам видно было, что всем им тяжело… Когда дело дошло до Вилмы, она неожиданно для себя, поклонилась в пояс по очереди всем провожающим, даже пришедшему к отправлению Тэмушину, и забралась в повозку. Чонэ с беркутом на руке вскочил в седло. Казаки и степняки-послы пристроились рядом, как и волчицы с банхарами.
— Счастливо оставаться! — крикнула Вилма и, не оборачиваясь, взмахнула вожжами. Долгие проводы — лишние слезы! Но, залетная!!!
Глава 58
Кто сказал, что летом путешествовать комфортнее, чем зимой? Вилма Штурц с этим бы не согласилась, потому как первый отрезок пути домой она в полной мере осознала пословицу «Хорошо там, где нас нет» и абсолютно солидаризировалась с классиком, выразившим свое отношение к этому сезону словами «…любил бы лето я, кабы не зной, не комары да мухи». За точность цитаты Вилма не ручалась, но за смысл — однозначно.
И пусть ехали они вполне резво, но не гнали, останавливались, когда хотели и на столько, на сколько считали нужным, и водоемы не обходили, где можно поплескаться (слава всем богам!), и миновали их особо сильные ветры и пыльные бури (ну, было пару раз), про дождь и говорить нечего…
Но палящее солнце днем и холодные, до слабых заморозков, ночи изводили попаданку. Ей отчаянно не хватало солнцезащитных очков и открытого топика, босоножки или лапти она даже во сне видела!
И не очень утешало отношение к ней мужской части коллектива, освободившей ее от любой работы «по дому», а может, наоборот, именно из-за этого привилегированного положения она и бесилась … Никогда прежде Вера Зуева не думала, что может быть капризной, раздраженной… Единственным способом снять стресс она определила скачку по степи, чаще в компании молчаливого мужа и… беркута Бату, служившего навигатором в случае, если всадники отклонялись от маршрута остальной группы.
Влетало ей потом от старшего в команде, Евсея Ганина, приказного казаков (ефрейтора), отряженных в ее сопровождение графом и есаулом.
Дядька под пятьдесят, с бородой-лопатой соломенного цвета, с рябым лицом и добродушной улыбкой, но волевым характером, каждый раз выговаривал баронессе без скидок на титул и грозился протянуть ногайкой вдоль спины, но брал взятки песнями у костра, до которых оказался охоч, как и сама попаданка.
У них вообще получился не поход, а какой-то фольклорный вояж. Поначалу, пока ехали в составе обоза «Белого знамени», было не до самодеятельности: спутники ценили тишину и покой. Но по мере «отпочкования» семей (те либо оставались в одном из стойбищ, либо сворачивали туда, куда им надо), печаль по оставленным позади родным и знакомым потребовала выхода. Тогда и начались вечерние концерты…
Толчком к посиделкам стал комуз Чонэ, на котором он наигрывал берущие за душу мелодии, выражая, как чувствовала Вилма, свои мысли обо всем происходящем. Муж баронессы был по большей части молчалив, сдержан, внимателен к ней и зверям, что повышало его рейтинг в глазах Вилмы, но он определенно не был так уж спокоен внутри… Вот и прорывалось волнение таким способом.
Между мужчинами в целом царило взаимопонимание, но Вилма замечала, что соплеменники мужа изредка бросали ему что-то малоприятное, отчего Чонэ хмурился и застывал. Ей очень хотелось помочь, подбодрить его, но языковой барьер мешал: парень быстрее осваивал русский, чем она язык степняков — Вилме он не давался, хоть тресни. Отдельные слова она запомнила, а вот выговорить предложение никак не получалось. Это тоже бесило, но попаданка надеялась на «домашнее обучение»: в Григорьево Чонэ быстрее адаптируется, чем в степи на ходу, тогда и для разговоров не будет препятствий. И не только для разговоров…
Молодожены спали вместе за войлочным пологом юрты, отделявшей их от остальных спутников, но до близости дело не доходило. С точки зрения женщины — не время и не место, молодой же мужчина словно бы и не претендовал всерьез на ее тушку, будучи благодарен за спасение. И Вилму это смирение мужа почему-то иррационально злило…
Короче, попаданка пребывала в перманентном… недовольстве (или неудовлетворенности?), что и выливалось в периодические скачки, а однажды — в пение.
И ведь совершенно не собиралась! Но как-то само вышло, уж больно волнительными были звуки комуза… Давимое внутри раздражение, беспокойство о графе и остальных, стремление домой, усталость от дороги, волшебство засыпающей степи, звездная бездна над головой… И Вилма затянула «Ой ты степь широооокааяааа…»
О том, что поет, попаданка сообразила на втором куплете, переводя дыхание… В Григорьево она ни разу не исполняла эту народную песню. Да она вообще про неё забыла! А ведь в детстве именно старая пластинка с голосом Лидии Руслановой чаще всего завершала редкие чаепития с наливочкой, устраиваемые бабой Клавой совместно с ее подругами. Вера сидела тут же, молчаливая и отстраненная, слушала и, как оказалось, запоминала и «Липу вековую», и «Валенки», и вот, «Степь»… До этой ночи из репертуара Руслановой она пела барону только «Валенки» и «Окрасился месяц багрянцем». Здесь же… Ну она сама зазвучала в голове, и с переданными от прежней хозяйки тела возможностями выходило сейчас у Вилмы почти как у великой певицы: с долгим протягом, бессловесными переходами, драматичными паузами…
— Ох, барыня… — прошептал в наступившей после завершения девичьего соло тишине казак Евсей. — Это где ж ты такую красоту-то узнала? Да как у
Вилма глубоко вздохнула, почувствовав освобождение, и завела «Степь да степь кругом»…
Потом и казаки пели, даже Таалай что-то мурлыкал… Почти каждый вечер до Яицкого стана они наполняли округу своими голосами и музыкой комуза, сокращая время пути и отпуская тревогу перед будущим…
Достигли первого пункта путешествия Вилма и Ко в конце июля и провели у гостеприимной Аксиньи Плетневой несколько дней, приведя ее мальчишек в неописуемый восторг, а соседей — в легкое недоумение: парни волосатые, юрта круглая, собаки черные, птиц здоровенный! И главное-то, замуж гостья зимняя за неруся вышла, вон оно как! Говорят, политика… Хотя, казакам не привыкать к подобным бракам: почитай, в каждом роду кровей-то понамешано… А княжич степной ниче так, решили кумушки станичные, да и остальние … видные…
Вилма первым делом упросила хозяйку затопить баню и напарилась до умопомрачения! Парни, глядя на ее полупьяный от наслаждения вид, рискнули и тоже пошли, хоть и, по словам Таалая, потребности в том не испытывали. Что правда, то правда — имели кочевники особенность телесную практически не потеть, так что жара ими переносилась легче.
Однако новый опыт пришелся степнякам по душе, тем более, что ухмыляющийся Евсей отходил их веником от души (стеснялись мальчики словно нецелованные девы), после чего напоил ржаным квасом с холодцом и отправил спать на сеновал у себя во дворе. Спали утомленные «зеленые» долго…
Вилма же с Чонэ остались у Аксиньи, в той же комнате, что зимой занимала гостья. Аксинья, пустившая слезу при встрече, мальцов отправила ночевать к сестре, а сама спала в летней кухне.
— Ты, барыня, не тушуйся! — поддела гостью казачка. — Нешто не понимаю, чего вам надоть! Небось, не довелось… любиться вволю, так не мешкай, пользуйся! Тебе еще скольки ехать-то? А мужика голодовать заставлять неча! Он, глянь, как глазами-то тебя
— Аксинья, так я… — буркнула несмело (она-то?) Вилма. — Мы ж невенчанные пока … Какие дети?
— Ой, барынька, ну че несешь-то? По ихним законам связаны? Ну так и че? У нас про то знают, коситься на тебя не будут больше обычного, все с понятиями… А у себя непременно крести и в церкву, само собой! Я те зимой про че гуторила? Годики как ходики, стук-по-стук… И не заметишь, а уж и вышло время… Не дури, барыня, делай как велено! Потом спасибо скажешь! — прикрикнула не по статусу грозная казачка и вышла из куреня.