Лора Лей – Странная Вилма (страница 24)
— Вставай, Гликерия батьковна, простынешь ишшо, цистит подхватишь. Не до постельных забав будет… — Вилма помогла опустошенной вдове сметить место «сидетельства», налила остывшего чаю и примирительно промолвила:
— Хлебни, сердешная, полегчает… Недолго осталось, решим вопросик и разойдемся, чтобы НИКОГДА — выделила она голосом — не встречаться, уразумела? Господин Лобзиков, давайте бумагу, подпишу. Только не делайте резких движений, собачки мои их не любят…
— Как прикажете, Ваша милость — промямлил нотариус и медленно подтолкнул к Вилме договор и перо.
— Ну вот, полдела сделано. Слышь, Гликерия, а насчет климакса ты подумай, я ж от души советую. И про сынков — тоже. Да и об остальном не забывай. Я не упоминала, что бью белку в глаз со ста шагов? Ну, вот сказала. А девочки мои слышат чужого за столько же… — меланхолично вещала попаданка, пряча за уверенностью откровенный блеф.
— Как ты давеча говорила-то? Твое слово крепкое? Ну, так и я не балаболка. Договорились? Ни ты — мне, ни я — тебе, и будет у нас всё тип-топ. Господин Лобзиков и бумагу сейчас о том напишет, что, дескать, стороны претензий друг к дружке не имеют, впредь ни злословия, ни членовредительства не планируем, расстаемся миром, о чем и свидетели имеются. Что здесь произошло, здесь и останется, не так ли, уважаемые?
Гликерия Блудова прокляла тот день, когда решила проучить бесовку-баронессу. Такого страху и позору она ни разу в жизни не переживала! Не то, чтобы ей не хотелось отомстить, да только было в словах и глазах этой сумасшедшей седой бестии что-то такое, от чего по спине холодок проходил, и крепла внутри уверенность, что нарушь вдова своё слово — мало ей не покажется…
«Да ну её к лешему! Век бы не видала мразь эту пришлую! Лобзикову рот заткну, сирот пусть забирает, не сдались… Но вот что она сказала про сыновей… Не приведи Господь, кто тоже додумается… Кто же меня продал-то, а? Надо проверить всех, кто-то колокол льет про меня, точно! И отойти от дел на время, взаправду, что ли, в монастырь поехать? В Коломну, в Свято-Троицкую обитель? И слухи поутихнут, и благочестие обрету… Решено! Вот прямо после завтрева и отправлюсь!»
Глава 29
Вечером в бывшем доме баронессы Штурц в Лаврушенском переулке отмечали его продажу, воссоединение семьи Колычевых, Евдокии и Евгения, отъезд Вилмы и просто день без дождя.
На столе стояла отварная картошка, политая душистым постным маслом, молодая квашеная капуста, розовато-белое, в ладонь шириной, мягкое сало, сдобренное чесноком, ржаной ноздрястый хлеб, бочковые, с хрустиком, огурцы, порезанная крупными кусками сельдь-залом (
За этим продуктовым набором слетала в ближайшие лавки счастливая Дуняша, пока Осип чистил и варил картошку, а выжатая как лимон Вилма сидела на скамейке в запущенном осеннем саду и наблюдала за резвящимися сытыми (обломилось крошкам по шмату сырого мяса) полу-волчицами.
Рядом с ней сидел молчаливый, до конца не осознавший случившееся, молодой стройный красавец, очень похожий на Есенина, только с абсолютно отрешенным выражением лица. Ну, чисто робот.
Попаданка молчала, и парень молчал. Они находились в гармонии. Пахло прелой листвой, сыростью, отчего в душу заползала легкая грусть и хотелось или поплакать, или выпить… Так, немного, чтобы отпустило…
— Жень, что делать будете теперь? — неожиданно для обоих задала соседу вопрос баронесса.
Парень вздрогнул, повернулся к ней и недоумевающе спросил:
— Простите, барыня, Вы это мне?
Теперь уже Вилма уставилась на юношу (ну да, лет восемнадцать, не больше):
— А тут есть кто-то ещё?
— Странно, меня так никто не называл…
— Да ты что? А как обычно зовут? Или не зовут, ты сам приходишь? — пробило на хи-хи попаданку. Её вообще сегодня заносило…
— Геееня… — еле слышно протянул брат Дуняши, и тут уж Зуева не удержалась: расхохоталась звонко, весело, до слез.
— Прости, пожалуйста….Уф… Просто… Как крокодила… Ха-ха-ха! Ой, не могу! Женя, Женечка, Женюша… Сказка такая есть, про дружбу крокодила Гены и Чебурашки, смешной животинки с огромными круглыми ушами… Прости еще раз. Ох.
Парень опустил плечи, повесил голову — поник, как лютик. Вилме стало стыдно.
— Не знаю, кто тебя так назвал, но там, откуда я родом, уменьшительное от имени Евгений — Женя. Ты не знал? Или, на французский манер, Эжен — примирительно проговорила Зуева.
— Нет, не знал. Меня мама назвала, она была из дворян, обедневших, а отец служил приказчиком у Блудова-старшего… Он всегда меня так кликал… Его убили, когда он пытался драку в лавке разнять, Дуняше только пять исполнилось… Барин взял нас в дом, мама шила хорошо… Потом заболела и умерла, а мы…
— Прости… — начала было снова извиняться Вилма, но парень ее прервал:
— Нет, наоборот, спасибо! Мне нравится! Надо Дуняше сказать, она обрадуется, — юноша чуть улыбнулся, и попаданка поняла, почему Гликерия была им одержима: молодой человек был очарователен и трогателен, как олененок Бэмби, его хотелось затискать от умиления.
— Жень, слушай! Если идти вам некуда, поехали ко мне в Григорьево! Деревня, да, зато лес, речка, поля необъятные! Мужики у меня все — добрые, спокойные, самые лучшие!
— Мужики? — парень ощутимо напрягся.
— Ну да, в доме из женщин — только я, не считая моих девочек, остальные — мужчины. Взрослые, даже больше — пожилые… Жизнью не меньше тебя битые… Такой мужской монастырь с девизом «Нет бабам!». Подумайте до моего отъезда. Агафон завтра документы зарегистрирует, билеты купит, и пропади она, Москва эта, пропадом! Чтоб я по доброй воле сюда еще раз… Ни за какие коврижки! Тьфу!
Евгений, обалдевший от предложения странной барыни и пребывающий в шоке от её манер, слов, питомцев, щедрости, внезапно ощутил давно забытое чувство доверия к человеку, не являющемуся его сестрой…
— Вы не обманете, барыня? Спасибо за то, что выкупили нас у … Гликерии — с трудом выговорил имя вдовы юноша и сглотнул — но мы же с Вами… О Вас…
— А ты Стрыкова спроси, что я за зверь невиданный, если интересно… И решайте. Пойдем, проголодалась я, слона съем, кажется. Вон и Дуняша зовет.
И они пошли в дом, где Вилма, помыв руки, налила себе рюмку водки и выпила залпом, не дожидаясь застолья, за что получила укоризненный взгляд нотариуса. «Да ну и пусть кривится, праведник, а я хочу и буду! Укатали Сивку крутые горки…»
Смешанное в социальном плане застолье вела чуть хмельная баронесса.
— Ну, вздрогнем, братие, за нас с вами и ху..,простите, хрен с ними! Агафон Спиридонович, до дна, зло не оставляем! Евгений, свет Иванович, махни не глядя! Дуняша, прими на грудь, сегодня можно! Спать будешь лучше, а завтра начнется у тебя новая жизнь! Осип, ты с нами? Чего ж тогда мнешься, как неродной? Не обижайте госпожу, разделите хлеб-соль и литр водки! Мы странно встретились и странно разойдемся, но пока — да разольётся влага чревоугодная по всей периферии телесной!
После третьей стопки народ малость расслабился, поели, еще выпили, и попаданку потянуло на «Шумел камыш…». Сдали, видать, и ее нервы… Увы, эту песню Зуева не знала дальше первого куплета, а вот с «Морозом» и «Степью кругом» удалось справиться.
Публика оживилась, Осип затянул что-то про злую долю бедняка-рыбака, раскрасневшаяся Дуняша проплакала какой-то романс маменькин любимый, а Стрыков бодро исполнил немецкий марш, выученный им в далеком детстве от гувернера-иностранца. Евгений в певческом соревновании участия не принял, но по слабой улыбке на сахарных устах и затянутых паволокой большущих глазах (
Штоф уполовинили, тарелки опростали… За сим баронесса повелела всем спать, поелику завтра предстоял трудный день.
Можно подумать, сегодня был легкий… Но он закончился, все живы и слава Богу.
Петь Вера Владимировна любила — её не любили слушать… Но Вилма Штурц голосом (чуть хрипловатым, но достаточно выразительным) и слухом, к счастью, оказалась наделена. Покойный барон, услышав раз ее мурлыканье вполсилы, с тех пор регулярно просил подопечную спеть необычные песни, коих она знала немало, а он-таки не слышал ни одной, приписывая, по простоте душевной, приемной дочери великий сочинительский талант… Попаданка не разуверяла бывшего вора, зная, что дальше Григорьева ее слава не выйдет — был такой уговор между ними.
Больше всего Карлычу нравилась «Не жалею, не зову, не плачу» и «Постой, паровоз..» (внезапно). Слушал он внимательно, закрыв глаза, и каждый раз плакал…
Мухтар подвывал хозяйке, потом клал лобастую голову на колени и долго вглядывался в глаза Вилмы, а она гладила жесткую шерсть между его ушей и слушала то ли рычание, то ли мурчание совершенно не приспособленного к этому дикого, но дорогого для неё зверя… «Как же мне теперь жить-то, Господи?!» — проваливаясь в полупьяный сон, простонала попаданка.
Глава 30
Природу своих отношений с волком Зуева анализировала не раз за эти годы, но и так и не пришла к однозначному выводу… Самое близкое, что она смогла сформулировать, звучало настолько ненаучно и даже ненормально, что Вера и сама смущалась.