Лора Лей – Странная Вилма (страница 16)

Чтобы уж точно не «засветиться», Зуева оставила попытки (честно, она действительно пыталась, но бросила эту гиблую, с её точки зрения, затею за ненадобностью) освоить похожую на дореволюционную местную орфографию со всеми ятями, фитами и ижицами, а также ерами и херами: она писала так, как привыкла. Аборигены сочли это за недостаток, но некритичный: понять-то её письмена было можно, разве что …странно смотрелись слова с ошибками в окончаниях или с одной буквой на все исключения и правила. Но по сравнению с абсолютной неграмотностью Вилмы, имевшей место в прошлом, это такая мелочь, право слово!

С годами, благодаря разносторонним научным интересам хромоножки, обитатели усадьбы привыкли к предлагаемым ею новинкам, якобы (или реально) почерпнутых из статей и монографий, планомерно занимающих полки в книжных шкафах, установленных в гостиной, и Вилма, сама от себя не ожидая, что такое в ее памяти хранится, использовала достижения другого мира для изменения этого.

Например, однажды они с Мухтаром, бродя по лесу, наткнулись на высохшее болото. А это что, подумала Зуева? Это торф! И в усадьбе появилось необычное топливо и удобрение на полях с отсылкой к очень своевременно переведенной попаданкой статьей из университетского немецкого справочника о пользе сего природного ископаемого. Добытого было немного, но сам факт!

А немецким она занялась по случаю: в гостях у барона были соседи-помещики, среди них — студент Московского университета, будущий медик… Слово за слово он нахваливал достижения тамошних ученых и вообще, мол, за границей всё самое-самое. Вилма спорить не стала, но за державу обиделась и решила проверить, так ли оно на самом деле, для чего запросила у пана Адама русско-немецкий словарь (были такие издания здесь, к счастью) и, тряхнув стариной, полгода грызла забытый со школы язык, чтобы получить доступ к закардонным журналам и, опять же, справочникам. Заговорить, понятное дело, не смогла, но вот вычитывать кое-что полезное удавалось.

Вилма была постоянно занята делами домашними, учебными и творческими. Она научилась вязать, и теперь у мужиков каждую зиму были новые носки, шапки и варежки. Она освоила вполне себе шитье простых рубах и портов, художественную штопку случайных прорех и фигурных заплат на, в остальном вполне крепких, одеждах своих домочадцев. Она умело доила коров и коз, собирала валежник и прочие лесные дары (ради прогулки, но в хозяйстве все пригодится), вместе с новых садовником-энтузиастом Ильясом экспериментировала с селекцией фруктовых деревьев в приусадебном саду и экзотическими овощами — в построенной теплице. Про заготовки и прочие экзерцисы и говорить нечего.

Совершенно внезапно Вилма стала …рисовать. Толчком к развитию способности запечетлевать красоты окружающего мира и лиц «соратников» стало ее страстное желание зафиксировать ускользающие знания по собачьей анатомии — скажи кому, не поверят! Она пыталась, пыталась и хоп — однажды получилось! Дальше — больше, ведь опыт — сын ошибок трудных. За зарисовками скелетов и внутренних органов пошли цветочки-травинки для лечебника «от Матрёны» с рецептами, потом пейзажи и, наконец, портретная галерея обитателей баронского особняка. В основном ей давался карандаш, но и пастель неплохо слушалась.

А журналист проснулся во время долгих посиделок на кухне, когда мужики принимались рассуждать о былом и думах или делиться воспоминаниями о днях своих суровых. Сыграли роль и визиты в поместье знакомых хозяина из ближних дворян, пускавшихся в разговоры об интересных или курьезных случаях на охоте, обсуждения преимуществ той или иной борзой или гончей, новом ружьишке и лошадиной стати.

Вилма тихо сидела в уголке с вышивкой или вязанием и… слушала, запоминала, чтобы потом, у себя, набросать коротенькие заметки и в свободное время, под настроение, переработать эти синопсисы в небольшие рассказы типа анекдота в его изначальном смысле, то есть, занимательный, вымышленный, неизвестный описанный случай необязательно юмористического характера.

Писала она для себя, в стол, как говорится, но как-то рискнула прочитать барону, отчего тот пришел в полный восторг и потребовал не бросать писанину, поскольку «уж больно хорошо выходит, деточка».

Гордый опекун не преминул козырнуть талантом Вилмы перед корешами обоих социальных групп, к которым принадлежал — «братьям по оружию» и «благородиям». Первые разделили с лидером восторг и гордость, вторые посоветовали «пойти в народ» — издать парочку на пробу в губернском «Вестнике». И через некоторое время автор занимательных рассказов Дерсу Узала стал «постоянным посетителем» этого издания и получателем скромных, но греющих нежную творческую душу попаданки хвалебных отзывов и гонораров.

Не давались Вилме Ивановне Штурц две вещи: танцы и флирт. Первые по причине некачественной для подобного занятия обуви (официально), второй — из принципиальных соображений: замуж она не хотела категорически, а фигней страдать запросто так было …лениво. И никакие уговоры и ругань старших на попаданку не действовали.

— Иван Карлыч, дорогой ты мой человек! Не мне тебе глаза открывать на прописные истины: для всех этих мальчиков-зайчиков я — паршивая овца, хоть и с приданым! Мало того, что происхождение мутное да изъян физический, так еще и сомнительной девичьей чистоты брульянт… И никакие заверения в совершеннейшем к тебе почтении того не заменят. Ну, ты же и сам это понимаешь, так ведь? — устав однажды от ласковых презентаций опекуном очередного возможного претендента на её ливер, решила расставить точки над Ё Зуева.

— Девочка моя, Виля… Ну как же так-то? — расстроенно бормотал пожилой барон, с тревогой и озабоченностью глядя на воспитанницу. — Девушки должны выходить замуж, тем более, такие умные и красивые. Может, передумаешь, а?

— Карлыч, вот именно потому, что умная и красивая, я и не пойду за пустоголового барчука или примитивного прожектёра, которому деньги нужны, а не я. Хватит, не рви ты себе сердце и душу, хорошо? Если Господу будет угодно, пошлет мне нужного человека, а допрежь — завязывай ты с этим сватовством! Пойдем-ка лучше партейку разыграем! Разомнем серые клеточки! — рассмеялась Вилма, обняла печально надувшего губки опекуна, смачно чмокнула в лысеющую макушку и, подхватив под локоток, повела в кабинет. Вопрос был закрыт.

Так и бежали дни, месяцы, годы второй жизни попаданки Веры/Вилмы Владимировны Зуевой… В ином мире, благополучии и трудах праведных… И какие замечательные это были годы, ах! Одна приятность!

Но у всего и везде есть и обратная сторона, увы…

Глава 20

…Барон Штурц вернулся поздно ночью и сразу вызвал к себе Вилму, которая уже спала. Поднял её с постели встревоженный Фрол и, не дав толком одеться, притащил в кабинет хозяина, сам вышел и закрыл дверь. Вилма села на стул рядом с опекуном — он так пожелал.

— Прости, девочка, но времени, боюсь, у меня в обрез — Иван Карлович залпом выпил рюмку водки, стоявшую на столе, и продолжил таким серьезным тоном, что девушку мороз продрал по спине — она даже передернулась.

— Ты не говори ничего, просто слушай и запоминай, поняла? — Вилма кивнула, потому как сказать все равно ничего бы не смогла — горло сжало предчувствие чего-то страшного и неотвратимого.

Штурц заметно нервничал, собираясь с мыслями, сделал паузу, выпил еще рюмку и, наконец, заговорил:

— Вилма, облажался я, как лох, влип по самые бубенчики… Прости меня, я виноват! Но дело сделано, чего уж теперь… Сколько веревочке не виться… Черного кобеля не отмоешь до бела, сам виноват, да только не ожидал я, что и вас подставить могу, однако, к тому все идет — старик вздохнул со всхлипом, глаза его налились непролитыми слезами. — Поэтому, чтобы ни случилось, не встревай, прошу тебя, Христа ради! Сбереги себя и людей защити, не дай моей вине умножиться больше того, что есть, умоляю!

Старик (а сейчас он таковым и выглядел) трясся от сдерживаемого горького чувства, а у Вилмы неудержимо холодели руки и ноги, и деревенело все тело. Напряжение в кабинете нарастало, оно ощущалось … как кисель или паутина, мешающие дышать и двигаться.

— Ох, не о том я… Вилма, в твоей избушке, в полу, у печи справа, есть зазор в досках, под ними — схрон мой давний, я без твово ведома туда кое-какие цацки, бумаги, золотишко да ассигнации спрятал, на черный день… Усекла? Дальше… В Москве у меня давний приятель живет, купец Прянишников, бакалейными товарами торгует, адрес его запомни на словах, а перстень этот — он снял с мизинца печатку, которую Вилма хорошо знала с детства — покажешь, и он тебя устроит, как надо. Должок за ним смертный, не посмеет отказать… Магазин его приметный, на Мясницкой, к Чистым прудам ближе стоит, не пропустишь. Туды, если что, иди, а там он решит… Довериться можешь, но нос по ветру всё одно держи, и ушки на макушке…

Вилма дернулась было сказать, спросить, но барон остановил ее движением руки.

— Ты сей же час пойдешь к себе и соберешь котомку попроще, одёжу какую неброскую, документы, ну что там …И ступай на рассвете в в лес, схоронись тама! Через пару дней осторожно вернись, но не высовывайся, осмотрись сперва… Мацкявичус, авось, и без тебя, если что со мной… —запнулся Ванька Штырь (выглянула натура из-под многолетней личины).