Лора Лей – Странная Вилма (страница 12)

— Матрена, а...ты замужем была?

— Нет, Виля…

— Почему?

— Кому нужна сирота-бесприданница, дочь самоубийцы и внучка ведьмы? — горько усмехнулась Матрена. — Люди...Они добро быстро забывают, когда речь об их выгоде идет… Не выгнали из села — и то хорошо. Да и бабка моя …всегда говорила, что нашей породе без любви замуж идти — себя предать и продать, а счастливой любви у меня не случилось…

Вилма чувствовала, что за этим откровением знахарки кроется драма, но лезть дальше в душу единственной близкой женщине не посмела.

Первые месяцы Зуева была занята практически с утра до вечера: помимо прогулок по лесу и рукоделия, Матрена «припахивала» девушку к огороду и заготовкам, делясь рецептами солений и варений.

Вилма внимала — в прошлой жизни кулинаркой она была, честно сказать, аховой: на кухню заходила по крайней нужде, пока мать была жива, а потом перешла на полуфабрикаты. О консервации вообще имела смутное представление, как и о выпечке: единственный пирог, выходивший из-под её рук — шарлотка по рецепту учительницы труда в школе.

Нет, отварить овощи на салат или винегрет, макароны, яичницу, суп наипростейший сварганить из баночки или на кубиках — это она могла. А вот пожарить рыбу или мясо, что-то сложное типа плова или пирогов на дрожжах — неее! И не бралась, и не хотела, благо, магазины в изменившейся стране внезапно радовали забитыми полками и многообразием выбора.

А еще была у неё единственная подружка со школы, Маринка Быкова, дама отвязная, но хозяйственная, как ни странно. Гулена та еще, известная на районе хулиганка и матершинница, вышедшая, однако, замуж и ставшая образцово-показательной женой и матерью. Так вот, несмотря на отдаленность жизненных интересов, она периодически приходила к Вере Владимировне и притаскивала то пирогов, то варенья, то овощей с дачи, то банки с соленьями…

Вера не отказывалась — это было проще, чем выслушивать от громкоголосой подруги витиеватые высказывания относительно своей дури и «рукожопости» или чего похлеще. Так что в последние годы и капустой, и огурцами, компотами и выпечкой она была обеспечена. Расплачивалась вышивкой, подарками детям-внукам и …посиделками с желающей «вспомнить молодость» Маринкой — раз в полгода, но качественно: с песнями, слезами и заверениями в любви до гроба и приходом мужа Быковой, уводившего жену, не стоящую на ногах, домой.

Вера потом отмывала квартиру, меняла часть посуды, пила «Гастал» и воздавала хвалу собственному одиночеству.

Поэтому уроки Матрены ей «заходили на ура», восполняя пробелы прошлого и позволяя не думать много о переменах в собственной судьбе.

День за днём обживалась Зуева в новой реальности, привыкала, и нравилось ей все: и тело, и молодость, и ручной волк, и окружение. Благодаря знахарке попаданка составила представление практически обо всех жителях деревни, начала узнавать их в лицо, здороваться при встрече в церкви или редких — на улице.

К ней новой сельчане тоже попривыкли, не шарахались, хоть и не стремились общаться, что Вилму вполне устраивало. Это перемирие и привело к тому, что Матрена рискнула взять попаданку на толоку: совместную рубку капусты на зиму, когда бабы и девки в Григорьево несколько дней ходили из дома в дом и заготавливали для каждой семьи бочками традиционную полезность.

Об осенней массовой засолке овоща у Зуевой представление было еще с советских времен: каждый год, в ближний к её дому продуктовый магазин, в один из октябрьских выходных приезжал из загородного совхоза бортовой грузовик с наваленными горой белыми крупными кочанами сочной (не то, что постперестроечная) капусты, которую баба Клава называла «Слава».

Жители соседних домов с тележками, велосипедами или просто с сумками и мешками моментом окружали машину, откуда им скидывали тугие пахнущие вилки, а представитель продавца на безмене или (если вдруг завмаг расщедривалась) грузовых весах взвешивала покупку и получала оплату.

Обычно торговля завершалась за пару часов, народ радостно растаскивал добычу, и сразу во дворах и квартирах начиналась вторая часть капустной эпопеи: засолка. Зуевы, живя в комнате на втором этаже, имели договоренность с жильцами первого этажа о совместной эксплуатации выкопанного главами семей погреба под окнами, прикрытого от лишних глаз сараем, где хранились велики, инструмент и всякая всячина хозяйственного назначения. Там-то на отдельных полках и зимовали заготовки соседей.

Рубили капусту по всякому — и ножами, и сечками, и на специальных терках с одним-двумя косыми лезвиями. Морковь также либо бросали в капустную массу и крошили вместе, либо терли на крупных терках — кому как нравилось. Собирались во дворе, выносили кто стол, кто ящик из толстой фанеры, бочонки или эмалированные кастрюли литров по двадцать, а уж особо предприимчивые — баки из нержавейки, контрабандой изготовленные на оборонных заводах — и такие у них в городе были. И начинали рубить и солить!

Дети толкались рядом у костра, в котором пекли картошку, грызли кочерыжки и слушали разговоры старших. Было шумно, весело, в морозном воздухе витал капустный запах, рассыпчатые горячие клубни воспринимались лакомством, кочерыжки раздражали небо приятно-горьковатыми вкусом, а сама капуста — сладкой и сочной хрусткостью.

Заканчивались, как правило, такие сходки «пол-литрой» (вскладчину) за общим импровизированным столом с черным хлебом, шпигом магазинным, печеной картошкой и консервами «Килька в томате». Иногда еще и песнями под гармонь деда Василия — пьющего инвалида из соседнего дома, которому бабы выделяли пятилитровую банку капусты — от каждой хозяйки по охапке разного крошева. Деду так нравилось…

Зуева позже задавалась вопросом — насколько была нужна эта суета, ведь уж чего-чего, но квашеной капусты в советских магазинах в те годы хватало до весны и стоила она копейки, а уж ядреной была — ух! Но ответа не нашла, кроме, разве что, пресловутой традиции. Зато воспоминания о тех днях почему-то грели душу…

Глава 15

На местной капустной толоке попаданке довелось побывать дважды, хотя домов в Григорьево было гораздо больше. Об одной причине она догадалась — сторонились её, о второй узнала позже. Не суть, главное, представление получила, где-то как-то развлеклась, новое узнала — и хорошо. А уж какое впечатление произвела — то отдельный спич.

Матрена уговорила из благих побуждений, не иначе, наиболее лояльных хозяек пригласить Вилму к себе. Уж что она им посулила или чем пригрозила, девушка не знала, но отказываться не стала — любопытство и ей было свойственно. И предварительную консультацию о самом процессе и требованиях к участникам она у знахарки вытребовала.

— Да что там, Виля, такого-то? Придем, хозяйка определит, кому чего делать, бочки распарим, кочны помоем, присадки какие там она выберет, фартуки с косынками наденем… Помолимся да и начнем. Не думай лишнего, сладим. А …нет — так просто посидишь, песни послушаешь, на молодежь поглядишь… Я рядом буду! — успокаивала ученицу Матрена, пока они шагали по покрытой первым слоем снега подмерзшей дороге в деревню.

Зуева про себя посмеивалась, но внешне ничем интереса, а уж, тем более, беспокойства не показывала — еще чего! Не понравится отношение — встанет да уйдет, какая проблема? Ей ли, бароновой подопечной, пасовать перед местными?

Издревле на Руси капусту на зиму рубили с конца сентября (ранние сорта, закуска такая на долгое хранение не подходила) до середины ноября (поздние). Особенно старались приурочить работы на Сергея-капустника (8 октября). Последние кочаны снимали после Покрова (14 октября), давая ей, белокочанной, испытать шок от первых морозцев, чтобы убрать горечь и не дать в последствие рубленной закиснуть чрезмерно.

Заготавливали капусты много, общими усилиями и превращали это хозяйственное действо в праздник (с песнями и танцами, поеданием пирогов с капустой), поскольку хорошее настроение участников влияло на вкус продукта — так гласила молва.

Дубовые бочки или тщательно мыли, ошпаривая затем кипятком, или клали в них, залитых водой, раскаленные на кострах камни. Затем втирали в дерево ржаную муку, посыпали ею же дно (а иной раз и прослаивали мукой капусту, чтобы сэкономить соль и повысить брожение), укрывали верхними листьями с кочанов, и уже на них накладывали капустное крошево.

Рубили вилки (с предварительно вырезанными кочерыжками) специальными закругленными по бокам сечками в колодах из цельного дерева, добавляя морковь, потом мешали с солью и плотно набивали смесью бочки. Такая капуста была сочнее резанной ножом, что стало более распространено позже, хотя эстетически последней уступала.

Вариации процентного соотношения капусты и моркови было везде разным: в иных местах клали столько, что капуста становилась рыжей, а где-то — лишь для «блеску». Бывало, и свеклой разбавляли. Помимо соли, использовались различные добавки: тмин, укроп, хрен, лаврушка, анис, горчица, а также клюква, брусника. Зависело это от традиций регионов, возможностей и вкусовых привычек хозяев.

Зачастую в рубленой капусте квасили яблоки, особенно «антоновку» или еще какие кисло-сладкие сорта, а также — кочаны, разделенные на четыре-шесть кусков: для такого засола подходили вилки небольшие. Квасили кочанную капусту и в рассоле, надрезая при этом кочерыжки. На любителя, так сказать.