Лора Лей – Странная Вилма (страница 11)

Эту гипотезу подтверждало и весьма интересное лицо: необычное и …цепляющее. Особенно привлекали внимание черные, как маслины, глаза под немного нависающими ровными бровями, очень густые, чуть загибающиеся, ресницы и большой рот. Завершали портрет высокие скулы и слегка крючковатый нос с приподнятыми краями ноздрей, придающий облику толику хищности. Несмотря на нестандартность черт, попаданка, глядя на новую себя, не могла избавиться от всплывающего в мозгах определения «породистое»…

«Прямая противоположность мне прежней, беляночке-дебелочке. Не розочка, но смуглянка-немолдованка. Поправиться определённо надо, причем, килограмм на пять-десять, а то суповой набор, а не девушка, соплей перешибешь… Толстой быть не хочу, но и костями греметь — тоже. Да и личико округлить не против, уж больно худое, всю симпатичность скрывает. Не то, чтобы я стремлюсь сражать тут всех наповал иноземной красой, но быть страхолюдиной (опять) как-то не хочется. А кликуха «ведьма» очень подходит — яркая нездешность так и прет. Есть что-то смутно знакомое… Красивая некрасивость… И рот … Помаду бы красную — и живое воплощение порока» — честно оценила свое отражение в зеркале иномирянка, но аналога образа в закромах памяти сразу не нашлось.

Много позже, когда она повзрослела и обжилась в новом теле, прорезалось воспоминание — Фанни Ардан, француженка с завораживающим шармом при отнюдь неидеальных чертах, которую она впервые увидела в юности в фильме «Соседка», довольно смелом для тогдашнего советского кинопроката. Вере фильм не понравился, но дуэт Ардан — Депардье запомнился: они оба были сомнительно (для киноактеров) красивы, но игра их была столь правдива, что несовершенство лиц становилось даже привлекательным.

Уже будучи на пенсии, она наткнулась в сети на мюзикл «8 женщин» и оказалась сражена наповал музыкальным сопровождением и ансамблем снявшихся в нем именитых французских актрис, среди которых были дерзкая Фанни Ардан и величественная Катрин Денёв. «Контрольным в голову» стал их сумасшедший поцелуй в одной из сцен и осознание того, как преступно-прекрасно, блистательно-зрело выглядели эти (возрастные) дамы — в отличие от неё, Веры Зуевой, и многих её сверстниц… С таким великолепием бесполезно соревноваться, только восхищаться и… немного завидовать.

В то первое лето 1871 года по местному летосчислению Вилма в основном занималась питанием организма, дрессировкой волчонка Мухтара и уроками домоводства и рукоделия, щедро раздаваемыми Матреной.

Травница серьезно подошла к вопросу «введения в специальность» подопечной: учила шить, вышивать, стирать, убирать, огородничать, готовить… Вилма внимала, повторяла, удивляя мэтрессу и сноровкой, и сообразительностью, открывшейся в прежней «неделохе».

Помимо случайных оговорок о «безрукости» предшественницы, попаданка убедилась в том лично, когда пересмотрела скудный и откровенно убогий гардеробчик, доставшейся ей по наследству: пара заношенных, плохо простиранных рубах и штанов (их наличие удивило, если честно), один чудом затесавшийся сарафан с блузой, ботинки, полушубок овчинный, валенки, гребешок со сломанными зубьями…

«Она была… странной — рассматривая вещи, грубые пятки, шершавые локти и обгрызанные ногти своего нового тела, думала Зуева. — Ощущение, что девочка либо отрицала себя как …девочку, либо… боялась быть ею. Что-то с ней в детстве случилось, наверное … Сторонилась людей, замкнулась, только с животными было ей спокойно. Прям Маугли какая-то… Господи, бедный ребенок! Может, у неё вообще с головой были проблемы? А что, не случайно же она онемела и дичилась?»

Как бы то ни было, новые одежки попаданка шить на себя начала под контролем Матрены. Та, правда, настаивала на покупке необходимого в городе: мол, ты же баринова воспитанница, но Вилма отговорилась желанием рукодельничать, а еще аргументом стало её стремление поправиться, массу набрать, а потом уже наряжаться.

Немного поспорили с наставницей по поводу портов: Зуева ратовала за штаны с длинной рубахой и безрукавкой (с разрезами по бокам) сверху. Бред, конечно, но носить сарафан без трусов она отказывалась категорически!

— Матрена, прости, но я так привыкла! Мне удобно, а деревенские все равно меня за свою не считают, так чего я буду пытаться угождать кому-то, кто меня поносит? В церковь и в люди куда — одену, что надо, а так… — поставила точку в дискуссии попаданка.

Смирилась травница с упёртостью Вилмы, когда увидела, как та кладет швы ровные, края подрубает аккуратно и вышивает узор крестиком, да таким, какой она прежде и не видала в деревне.

— Виля, ты глянь-кось, ловко-то как у тебя выходит! Мы-то все больше козликом да гладью… Чудно, но красиво! — бормотала Матрена, рассматривая работу Вилмы на полочках новой блузы из небеленого льна, привезенного управляющим.

Кстати, в деревне домотканное полотно делали, хоть и немного, и для внутренних нужд, потому как имелась уже фабричная мануфактура (ткань) в достаточном количестве, пусть и дороговатая, особенно «китайка» — хлопковый ситец и бязь. Но была! Там, где у крестьян, благодаря собственной предприимчивости и здравомыслию помещиков, деньжата водились, одежду шили из покупного текстиля, представленного как однотонными, так и набивными версиями.

Пока Зуева сидела в Григорьево, сделать собственные выводы об уровне развития ткацкого производства и финансовых возможностях населения она не могла, но, глядя на прихожан в церкви, отметила — не жируют, но и не бедствуют прямо-то уж: и миткалевые блузки, и хорошего льня рубахи, и сапоги на мужиках, в прохладные осенние дни бабы в тонкосуконных понёвах являлись и в павловопосадских шалях (!). Этот момент поразил попаданку — не ожидала она такое увидеть: в прошлой жизни изделия знаменитого комбината дешевизной не отличались.

Однако, как поняла она из замечаний Матрёны, такой плат иметь считалось престижным, и каждая девица на селе стремилась его купить или получить в подарок.

— Матрена, а откуда деньги-то? — задала однажды вопрос попаданка.

— Дык барин платит! Деревенские с полей-то своих ему, значится, продукт отдают, пан Адам потом продаст скопом в городе, а то и в столице, ну и вот. Он и битую скотину хорошо расторговывать умеет, к Рождеству поведет обоз в Москву — он так кажный год делает. Уж не знаю, кому да куды, но пустой возвращается раз за разом и всем плату раздает. Особливо хорошо капустка наша квашеная торгуется, увидишь, после Покрова рубить начнем, так бочек — со счету сбиться! И грибочки соленые — ух, ядреные! Нашим грибам ровни нетути! А уж как хвалят наши-то волнушки — уууу!

Матрена закатила глаза, Вилма улыбнулась.

— Ну, иной раз пан Адам заказ дает на холстину… Уж не ведаю, где он находит такое, но привозит телегу пряжи льняной грубой али конопляной, по домам раздает и велит ткать по размеру — ну, кто могет на станине-то своей взяться. Оно ж не у во всех одной ширины-то… Да и избы есть небольшие — куда его вместить?

— А у кого нет станка? — спросила Зуева. — Они только овощами промышляют?

— Да почему? Рушники вышивают, фартуки… Гладью думки вышивают… Овцы опять же есть, так шерсть-то чешем, красим да и вяжем, что потребно… Уж носков-то, почитай, каждая баба по нескольку десятков пар за зиму мастерит!

— Матрена, если все умеют вязать, кому ж тогда продавать?

— Милая, так у нас тута неподалеку мануфактуры-то есть и ткацкие, и стекольные — работники берут, городские опять же… Шерсть-то пряжей на мануфактуры забирают, откуда есть… По куфте мало где прикупишь, поняла? Барин наш своё не продает, вот мы и пользуемся… Лапти мужики плетут, благо, лес-то у нас всякой, лыко дерут свободно… Но все-таки больше мы по картохе да овощам с грибами… — закончила рассказ Матрена и занялась готовкой.

Глава 14

О пристрастии местных к дарам леса Зуева узнала быстро: обеим женщинам нравились походы в лес за ягодами-грибами и травой для нужд лекарки, где общались они свободно и с пользой.

Живя в лесополосе Замкадья, Вера с детства, несмотря на слабость телесную, таскалась с бабой Клавой и ее подружками за черникой, малиной, опятами и другими грибами, благо, лес был в шаговой доступности и довольно богат — пока народу не понаехало и ближние ягодники и грибницы не вытоптали. Так что представление о дарах леса она имела неплохое, что вполне соответствовало аналогичным знаниям прежней Вилмы.

С травами было хуже, но некритично: Матрене, наоборот, что называется, в кайф зашли любопытство и настойчивость нечаянной ученицы.

— Ты, Виля, молодая, так учи грамоту, учи! Можа, сумеешь сохранить знания-то. Оно ведь как — написанное пером не вырубишь топором, да. Мне не довелось… Бабка моя была первой знахаркой тута, сильная… Ведьмой звали, как тебя. Она же говорила, что просто ведает разное, понимаешь? Учила заговорам, как сборы варить, раны лечить, болячки… Все на память! И с молитвой, с чистым сердцем подходить… А не как другие думают, что, мол, от лукавого мастерство…

— Так нет волшбы? — поинтересовалась попаданка.

— У меня точно нет, милая! А вот у бабки… думаю, был дар особый. Но… выгорела она, мать мою спасая… — Матрена умолкла надолго.

— Как так? — заинтересовалась Вилма.

— Да я и не знаю толком, малая была… Обмолвилась она как-то, что не смогла сохранить для меня наследство родовое, мол, только крохи остались… И выложилась зазря: ни мать от греха не удержала, ни себя не уберегла. Мы с ней редко о родителях моих говорили, я их не помню, всегда мы с бабой Аграфеной жили вдвоем, в деревне её побаивались и уважали, так что особливо не сплетничали. Уж после её смерти Евпраксия, соседка старая наша, нашептала, что мать моя овдовела рано, убивалась по мому отцу, да так, что наложила на себя руки. Бабка ее выходила один-то раз, а второй не смогла — померла матушка. А бабка враз и постарела, согнулась крючком… Но меня вырастила, да…