Лора Лей – Странная Вилма (страница 13)

Подержав бочки с капустой в относительно теплом месте несколько дней под гнетом, дождавшись пены (брожения), месиво протыкали, давая выйти тяжелому запаху, после чего емкости убирали в погреба. Если вдруг капуста бродила плохо из-за недостаточной сочности, вливали в бочку ржаной квас.

Народные приметы гласили, что рубить капусту желательно в «мужские дни» — понедельник, вторник и четверг, до полнолуния (закиснет либо почернеет и мягкая будет). И уж совсем не следует это делать в «женские дни» — ни бабам, ни девкам…

Попаданку вроде и приняли, но, несмотря на протекцию знахарки, непосредственно до работы не допустили, приставив к мытью ингредиентов. Вилма не обиделась, молча делала, что сказано, и наблюдала за процессом, слушая разговоры и песнопения. Ей было нормально, а уж кто там что себе думал, она не вникала.

Деревенская молодежь за работой про гостью забыла, веселилась, флиртовала, ребятня, усевшись на печи, грызла кочерыжки и хихикала, бабы трудились в поте лица… День пролетел, как и второй, а вот на третий случилось… происшествие.

Хотя Матрена заочно и познакомила Вилму с односельчанами, та особо-то в голову их межличностные связи и прочие ньюансы взаимоотношений не брала, поэтому не придала значения отсутствию на толоке Стешки кузнецовой. Потом уже, анализируя случившееся, «допетрила», почему два-то раза ей «повезло», а на третий осечка вышла. Ну, тугодумка, что поделаешь. Хотя, чему быть — того не миновать.

Пропустила Зуева мимо ушей слова Матрены про перенос свадьбы «заклятой подружки» с Покрова на Казанскую, 4 ноября: пожелал мельник из Гриднева, чтобы вошли молодые сразу в новый дом, для них построенный, да не успел к оговоренному сроку. Вот и перенесли дату венчания, на радость не смирившейся до конца, несмотря на обручение, невесте и к досаде нетерпеливого жениха.

Но против отца Тимофей Гриднев (там пол-деревни — однофамильцы, как, впрочем, и в Григорьево) рот раззявить не посмел, хотя свербело у него в груди до ужаса от затягивания свадьбы: знал, знал парень, что не люб невесте, еще и тезкой прежней зазнобы ее оказался, что не добавило ему очков в глазах Степаниды…

А про то, что и лицом для красавицы не вышел, он и думать боялся, хотя гридневские девки на него заглядывались, поскольку статью молодец вышел: высоченный, кудрявый, в плечах — косая сажень, здоров как бык, хозяйство справное.

Зато рыжий, курносый, глаза маленькие, губы что вареники, еще и конопатый круглый год… О чем она ему прямо и сказала, не постеснялась ни родителей, ни сватов. А потом убежала в слезах, оттолкнув так, что он еле на ногах устоял…

Было обидно и горько, но от Степаниды отказаться сил у сына мельника не было, потому ходил он в Григорьево каждую субботу, пытаясь уломать несговорчивую девку сладостями и нежными речами, а отца её и брата — подарками, самым дорогим среди которых был бугай холмогорской породы, редкой в округе, за которого заплатил Тимофей сам: вознаграждение, полученное от спасенного им на Клязьме московского купца, чуть не утопшего спьяну прошлым летом, пригодилось.

Вот этот-то бугай и стал главным героем пьесы о поруганной чести и несостоявшейся мести.

Глава 16

Когда Вилма пришла к Матрёне, чтобы отправиться с ней к месту следующего «капустника», и узнала, что та срочно понадобилась в Гриднево (рожать там кому-то приспичило), уже тогда надо было повернуться да и пойти обратно в усадьбу, как подсказывала чуйка.

Но нет, мы же птицы сильные, еще и гордые! К тому же Дунька («с мыльного завода», крутилось детская присказка у попаданки в мозгу каждый раз, когда слышала она это имя) топталась в избе, жалостливо заглядывая Зуевой в глаза, всем видом умоляя не оставлять ее одну в кругу бойких селянок.

С круглолицей толстушкой, чем-то напоминающей Вилме себя прежнюю — некрасивую и нескладную, попаданка сблизилась на предыдуших посиделках. Сблизилась — сильно сказано, конечно: просто они вдвоем были чужими на этих «праздниках жизни», среди флирта и плясок сидя незаметными болванчиками на лавке в самом темном углу избы хозяев толоки.

Зуевой-то было «по барабану», а вот застенчивая до немоты, потеющая от смущения Дуня вызывала у неё жалость и желание если не защитить, то хотя бы поддержать своим молчаливым присутствием рядом. Они и не разговаривали толком — просто сидели и смотрели, как другие веселятся, и вместе же уходили, пусть и надо им было в разные стороны.

Что уж там надумала в отношении неё Дунька, попаданку не волновало, но видя, что девушке, что называется, и хочется, и колется, Вера Владимировна решила — да не убудет от неё, сходит еще разок и на этом всё. Лучше в усадьбе той капустой займется — теперь она точно сможет с мужиками вместе её наквасить. И вообще… Ей что, пятнадцать лет, на самом-то деле, чтобы на танцы бегать?

Почему она не спросила товарку, где им сегодня предстоит работать, Зуева связно объяснить ни тогда, ни позже не могла: шла и шла за селянкой, как привязанная. Да и пофиг ей было, если честно: решение-то она уже приняла относительно будущего, так чего икру метать? Потолкается для порядку и свалит.

Вилма, прихрамывая, не торопясь, шагала по улице Григорьева куда-то в противоположный конец поселения, улыбалась редкому для этого времени года солнышку, мысленно планировала, с чем посолит свою первую капусту, и не обращала внимания на семенящую в нескольких метрах впереди кучку деревенских девок, оглядывающихся на них с Дуней и шушукающихся время от времени.

За своими размышлениями Зуева не сразу сообразила, что группа впереди идущих завернула в открытую настежь калитку, шумной стайкой пересекла просторный (не по-деревенски) передний двор двухэтажного (с мезонином, вернее) дома и быстренько проникла по красивому крыльцу внутрь, оставив их со спутницей за забором.

— Барыня…. — тихо обратилась к Зуевой красная как рак Евдокия. — Пришли мы…

Вилма очнулась, воззрилась на необычный объект, около которого оказалась, отметив про себя и его размеры, и красоту сруба и наличников, и поинтересовалась:

— Да? И чей же это… теремок?

— Дык …кузнеца нашего, Пахома Ильича — дрогнувшим голосом промямлила Дунька. — А Вы… не знали нечто? У него …самый большой и богатый… дом в деревне.

— Оба-на — Зуева натурально присвистнула. — Внезапно… Интересно, нас там ждут, а?

— Ой, барыня… — с запоздалым испугом уставилась на Вилму селянка. — Тетка Матрёна Вам не сказывала, что сёдни-то у кузнецовых толока? Я думала…

— Неа, Дуня, не сказала… — протянула попаданка. — А ты чего, сама боишься или за меня переживаешь?

Девушка с сомнением поглядела в сторону дома, помялась, теребя край повязанного на голове платка, потопталась и решилась:

— Да я привычная… к Стешке… Но, девчата говорили, что она с обручения из светелки своей не выходит, все плачет и гонит гостей. Даже жениха! Он-то так и таскается сюды, с Филимоном сдружился, с парнями другими… Можа, и не станет Стешка… — Дуня замолчала.

— Что? Выходить? — хмыкнула Вилма. — Или ко мне цепляться? Мать-то её дома должна быть? Как её звать?

— Тетка Лина, Акулина Евсевна… Хорошая она, спокойная… Да оне все люди неплохие, только Стешка…

— Прынцесса на горошине, да? — снова ухмыльнулась попаданка, догадываясь, что просто сегодня не будет. — Ладно, пойдем. Будем действовать по обстоятельствам. Уйти всегда успеем. Шагай вперед.

Дунька вздохнула, и девушки медленно двинулись к дому, откуда уже слышался шум и смех.

Поднявшись по ступенькам и потянув на себя тяжелую дверь, девушки оказались в просторных сенях, имевших несколько дверей — видимо, в другие помещения дома или во двор. Была здесь и лестница с перилами, крутая, уводящая взгляд наверх — в мезонин? Вдоль стен — лавки, на одной грудой лежала одежда гостей, на других аккуратно выстроились деревянные ведра, ушат, еще какая-то утварь. Был тут большой ларь, пара сундуков, выше которых на крюках разместились коромысла, серпы, косы, грабли, упряжь (наверное) и хомуты. В углу громоздились корзины, метла пряталась за лестницей.

— А порядок у них, я смотрю. Чисто и небедно…. — прошептала под нос Зуева и начала раздеваться: сняла короткий (до бедра) суконный кафтанчик (шушпан), размотала платок, оправила сарафан, пригладила волосы и, подмигнув успевшей скинуть верхнее Дуне, решительно открыла дверь в горницу.

— Здравствуйте! Мир Вашему дому! — зычно обратилась гостья к девушкам и женщинам (не меньше полутора десятка навскидку), сидящих на лавках по периметру горницы или занятым подготовкой продуктов и инструментов к толоке, и перекрестилась, найдя взглядом красный угол с иконами.

В наступившей разом тишине от белой печи, занимавшей если не четверть, то одну пятую большой (очень) комнаты, к Вилме и мнущейся позади неё Дуне шагнула приятная статная женщина лет сорока пяти в коричнево-рыжей широкой юбке клиньями, из-под которых проглядывали подъюбники с рюшами понизу, светлой рубахе с подтянутыми к локтю рукавами и вышитом переднике. На голове хозяйки (а кого ж еще?) красовалась кика с поднизями (висюльками) у висков.

Женщина, приветливо улыбаясь, собиралась что-то сказать, но в этот момент дверь в избу широко распахнулась и, чуть ли не сбив стоящих и успевших, к счастью, буквально отскочить в сторону Вилму и Дуню, в горницу с шумом ввалились парни: двое тащили колоду для рубки, сзади напирали, смеясь, трое с бочонками в руках. Судя по хохоту, в сенях находились еще помощники из парней и девушек.