Лолита Моро – Ло. Лётная школа (страница 26)
Мы стали смеяться вместе. Эспо показал большой палец и стукнул меня по левому предплечью. Неназываемый! Какие тяжелые руки у этих летчиков. Я скоро мозолями покроюсь на плечах. Эполетами.
Я опять забыла про еду. Очнулась и понеслась в столовую на ужин. Там уже гасили лампы. Стеклянные лари сверкали чистотой. Знакомая тетя в колпаке молча показала мне в зал.
За нашим столом сидел комэск. Френч, галифе, зеркало сапог. Волосы гладко убраны назад. Он теперь как-то хитро заплетал их на затылке. Не подобрел и проще не стал. Между тарелкой с котлетами и остывшим чаем белели его руки, сцепленные в замок.
— Добрый вечер, — промямлила я. Села на свое место.
Я не видела его так близко пять дней. Ни одного слова не было между нами с тех пор. Когда…
— Привет, — ответил он своим глуховатым голосом, — как идет подготовка к соревнованию?
— Нормально. Пит и Пул гоняют себя и меня, как сидоровых коз, — я воткнула вилку в котлету и стала есть. Вряд ли ему интересно, как прошла моя тренировка. Продолжила с набитым ртом. — Командира у нас нет, ведущего нет, помочь некому. Ковыряемся на свой страх и риск туда-сюда…
— Задачи победить в личном первенстве нет, Петров. Надо отстоять честь эскадрильи. Это значит: дойти до финиша и уложиться в норматив. Это командное соревнование, — ровно говорил Кей-Мерер, глядя на мои котлеты. Пододвинул ближе тарелку с хлебом. — Ешь. Ты похудел. Некрасиво.
— А ты поэтому пришел? — тут же отозвалась я.
Зря. Надо было сделать вид, что не заметила его внезапный переход в личную плоскость. Все же я женщина. Три слова и потекла.
— Да, — он поднял на меня прозрачный взгляд. Никакого страдания и прочей сентиментальной муры. Жесткий рот. Я раздражала командира. Вся эта полутемная столовка выводила его из себя. — Мне пожаловались близнецы, сказали, что ничего не ешь. Ты можешь не пройти контрольное взвешивание, Петров. Поэтому, если хочешь остаться в эскадрилье, то следи за весом и употребляй углеводы в усиленном количестве.
— Углеводы? — переспросила я. Взялась за край тарелки с хлебом.
— Да, — барон подтвердил.
Углеводы?! Контрольное взвешивание? Его только это интересует? Что ж я женщина. Из песни слов не выкинешь. Дурное сердце колотилось пульсом в пальцы. Бешено хотелось что-нибудь разбить.
Я сгрудила белые ломти на стол. И запустила тарелкой в окно. Стекло лопнуло истерически-жалобно, опадая. Очень качественный вышел звон. А уж мусору сколько насыпалось! Мне реально стало легче.
— Теперь котлеты. Или жалко? — скривил губы неприятно Кей-Мерер.
— Да, — согласилась я. Выложила их по одной сверху на хлеб. Освободила тарелку. Смотрела на барона.
— Чего же ты ждешь? — он откинулся на спинку стула, ногу на ногу положил и кривил светлые губы. Прозрачный взгляд шлялся по моей коже как хотел. Щупал нагло.
— Не боишься, что тебе в морду прилетит, Макс? — я слегка подкинула белый фаянс в руке.
— А давай, — он застыл. Смотрел в глаза прямо. Улыбаться прекратил. Собрался, как перед дракой. Снял машинально со лба выбившуюся вперед волнистую прядь. Произнес тихо: — смелей.
Кости знакомо побелели на кулаках комэска. Морду мне снова набить мечтает, скотина!
— Обойдешься! — прошипела я.
Что-то звонко лопнуло в измученной мне. Струна? Хватит!
Я опомнилась запоздало. Это мужской мир. Мужские секреты и такие же разборки. Девушке следует крепко приглядывать за собой. Чтобы выжить.
Поставила аккуратно тарелочку на стол. Сложила на нее хлебушек, три котлетки, стакан с чаем, взяла и пошла к выходу.
— Простите, — попросила я женщину в белом колпаке. — я заплачу.
— Не надо. Я сам, — раздался глуховатый голос за моей спиной. Очень близко.
Я не стала оборачиваться. Пошла со своей едой в гости к Изе. Рядом с ним мне как-то проще страдалось.
— Юнкергрубер уволок вашу клетку в свои закрома. Для научных изысканий, видимо, — сообщил Кацман. Зрел с исследовательским чувством, как я хозяйничаю в его апартаментах.
Ха! Один только Неназываемый знает, какой по счету внук вездесущего герра Шен-Зона обитал здесь, в захламленной, прокуренной комнатке первого этажа метеокорпуса. Только-то шикарного здесь: личный сортир и душевая кабина размером с мышеловку. Наша с бароном пресловутая клетка смотрелась бы тут бизнес-классом. Я налила воду в пластиковый чайник прямо из лейки душа.
— Почему ты Герш? — я проигнорировала слова Изи про клетку. Не хочу! Тупо надоело.
— Потому что, — Изя отобрал у меня желтый чайник. Разгреб скромный участок на большом столе, сдвинув плотнее комки исчерканных листов в клетку, зачитанные книжки, бумажные схемы, глянцевые порно журналы, планшет и ноутбук. Откопал кругляк электрической платформы и включил в сеть. — Ты голодный? Как всегда.
— Я не хочу есть, — я выхватила яркий буклет с голой красоткой. Ее неземной бюст поражал прямо в печень. Ну или в пах. Кому как.
— Везет тебе, жрешь-не жрешь, все равно тощий, как хворостина, — завистливо пропыхтел Изя. Выудил и сунул за щеку соленый крекер из огромной красной жестянки. Плевал на мой вопрос о семье так же вежливо, как я на тему с Юнкером.
Он хрумкал печеньем, я обследовала закоулки мужского интереса в глянцевом печатном изложении. Сиськи сплошь и рядом. Фотографов грудью не докормили, что ли?
— Он меня вызывал к себе. Спрашивал, — толстяк вернулся к теме. Все же секрет спасения комэска крепко держит его на крючке. Исследовательский тип сознания. Любопытный, жуть. Или ловкий миляга Юнкер подцепил его за живое для общего интереса? Или у меня паранойя?
— Чо хотел? — спросила я и перестала слушать.
Чай остыл. Темный, как венозная кровь, портвейн красил стекло стаканов в вишневое. Котлеты с хлебом съел Изя. Я валялась на коротком диванчике у окна и рассматривала неопрятный, в желтых никотиновых пятнах потолок. Сплевывала табачные крошки с нижней губы, как когда-то. Изина черута воняла страшно. Я не курила четыре года. Я ненавижу страдать!
— Юнкер подозревает и даже особо не скрывается. Улыбается гаденько, типа: ври-ври, мой глупый еврей, но я-то точно знаю, что ты сделал этим летом, — бубнил толстый.
— Весной, — машинально поправила я, — тебя барон сдал?
— Не похоже. Ни разу эсбэшник его не назвал. Фотки с камеры наблюдения показывал. Как я лезу в биплан, да как взлетаю, — Изя нежно улыбнулся, вспоминая. Дымил своим гадким табаком беспрерывно. — потом про деда моего вспомнил, про его заслуги перед Империей. Зачем?..
Я выключила слух. Открыла оконную створку настежь. Звезд насыпалось в черное небо расточительно много. Ветер с залива нес запахи большой воды.
Что со мной? Неужто я — нервная выпускница Сент-Грей, обчитавшаяся бульварных романчиков? Верю в книжную любовь-морковь и золото баронских манер? Или я прежняя сирота хомо верус из приюта Святой Каталины? Мои воспоминания детства прожарены тамошними лекарями в ноль. Никакие события розового младенчества не откликаются на зов. К слову, обычные люди свои обстоятельства раннего детства помнят с трудом без всякой чистки. Но остальное-то со мной. Прибито насмерть. Любви нет. Надежда — глупое чувство. Вера? Есть только я и Неназываемый. Все. Об чем печаль?
— Меня упоминал твой гад Юнкер? Если камера с парковки засекла тебя, то меня она тоже не пропустила. Особенно в кабине.
Звездная пыль надоела мне. Я отвернулась от окна.
— Нет, и это странно, Леня, — заговорил Кацман энергичнее гораздо. Стал в своей вечной манере прикидывать варианты логических построений офицера СБ. Если бы Юнкер смог додуматься до такого фантазийного беспредела, то генеральские звезды привинтил бы еще вчера.
За створкой приоткрытой дверки гардероба обнаружилось зеркало. Я подошла. На меня смотрело растрепанное непоймичто. Круги под глазами. Губы мокрые распущены. В одной руке дымит короткая сигарета, в другой проливается через край стакана вино. Сквозь белую ткань несвежей сорочки нахально лезут соски. Кто-то здесь чего-то хочет. Страдает о всякой ерунде. Вот нифига я не научилась ни чему. Не выходит, хоть стреляйся. Я похлопала себя по карманам. Попадала уже не слишком точно. Пусто. Мой трофейный револьвер остался в чужих лапах.
Я задолбалась ныть. Выпила оставшееся пойло одним глотком. Зеркало глядело в лицо отчаянно-весело. Очнись, Ло! Как друга прошу, хватит. Об чем страдания страдальческие, детка? Че те надо от барона? Благодарность за то, что спасла его красивую задницу? Нафига? Сама приперлась, он об этом не просил. Похотливые одинокие сны замучили? Сама виновата: нечего было лезть к барону в клетке! Сладко? Хочется опять? Еще как! Безупречных блондинов благородного происхождения Неназываемый посылает не каждый день. Спасибо честно сказала и одному и другому, тут за мной долгов нет. Довольно соплей! Крепись, моя дорогая! Наплюй имперски-далеко и бесповоротно-искренне!
Близнецы едва не убили меня, когда вернулась в родную казарму после отбоя. Благоухала сигаретами без фильтра и дорогущим иноземным портвейном.
Первый вылет! Раннее умытое солнце. Ветер с Залива пахнет морской травой, тревожит волосы и остужает щеки. Эскадрильи выстроились на три стороны света. Завершая каре с четвертого края, Залив привычно и снисходительно сошелся с небесами. Бригадир на любимом жеребце приветствовал шашкой наголо отважных летчиков. Речь его радовала праздничной краткостью и отрывистостью предложений.