Лоис Макмастер Буджолд – Пенрик и Дездемона. Книга 2 (страница 3)

Пен долго обдумывал это предложение. Потом прошептал:

– Лорд Бастард, Пятый и Белый… – и умолк. Поднял в темноте руки, молитвенно растопырив пальцы. – Повелитель всех несвоевременных катастроф. – И правда. – Я кладу этот день в качестве подношения на твой алтарь. Если хочешь, забери его у меня.

Этой молитве его не учили в семинарии почти десять лет назад, но она казалась правильной. И, возможно, ее услышали, потому что Пен уснул.

На взгляд Пенрика, прошло очень много времени после того, как его бросили в эту дыру, прежде чем снова заскрипел камень, замерцал оранжевый свет, и вниз спустили на крючке закрытое ведро. Повинуясь выкрикнутым стражником указаниям, Пен подполз и высвободил крюк, который поднялся вверх, чего Пен, увы, сделать не мог. Крышка оказалась грубым круглым подносом, на котором лежала маленькая буханка хлеба, почти свежая, липкий комок сухофруктов, в основном фиг, и бледный квадрат, который, как заверила Дез, представлял собой прессованную сушеную рыбу. Подняв поднос, Пен обнаружил не помойное ведро, а пару галлонов пресной воды и деревянную чашку.

Он жадно напился, потом сбавил темп, задумавшись, на сколько понадобится растянуть эту порцию.

Полагаю, это дневной рацион, сказала Дез. В любом случае, пей. Тебе нужно поправляться.

Пен справился с частью хлеба и обрывками сухофруктов, но после первого укуса отложил рыбу, хотя Дез и уговаривала его с озабоченностью встревоженной матери, настаивая, что это обычная еда, причем питательная. Рыба пахла. И в ней были кости, пусть и тонкие, как шерстинки. И… и кусочки.

Итак, его накормили, напоили и оставили в покое, что в первые три дня было именно тем, в чем он нуждался. Диаметр камеры позволял вытянуться на полу, пусть и делал невозможным старый скалолазный трюк, который позволял выбраться из расщелины, прижимаясь спиной и ногами к противоположным ее стенам.

На четвертый день Пен сел и принялся более внимательно изучать свои раны. Дез могла ускорить заживление черепа и противостоять инфекции, но эта магия определенно была восходящей, а значит, ей требовалось сбросить беспорядок. Обычно поблизости хватало мелких вредителей, которых можно было использовать для этой тривиальной задачи, но после того как Дез уничтожила пауков и несколько других бегавших по стенам непонятных существ, у которых было слишком много ног, другие не спешили приходить в темницу. На пятый день узникам повезло: по центральному водостоку в полу, также служившему туалетом, явилась крыса. Дез буквально накинулась на нее. Пен было испугался, что застрянет в этой бутылке вместе с гниющей крысой, но Дез, которую обстоятельства вынудили быть экономной, не только убила крысу, но и за час превратила ее труп в пыль, которую Пен остатками воды смыл обратно в сток.

За неимением других развлечений он сидел у этого водостока в надежде, что появятся новые крысы, как рыбак у проруби на его родине. Ему не хватало компании теплых душ или друзей, чтобы обмениваться сплетнями, но, по крайней мере, у него была Дез. Пен изучил проделанный в сплошном камне водосток, который шириной не превышал его ладонь. Наверное, он еще не настолько отчаялся…

– И вряд ли отчаешься, – фыркнула Дез. – Даже ты не настолько тощий, чтобы пролезть в эту трубу. Которая выходит в скважину едва ли большего размера.

– И опорожняется в море, надо полагать.

Запахи и случайные сквозняки, выходившие из водостока, пахли скорее устьем, чем клоакой. Но нет, наверное, водосток не годится. Чтобы расширить его в достаточной степени при помощи магии хаоса, потребуется месяц упорного труда – все равно что рыть подкоп ложкой, которой у него не было. Путь наверх тоже был не самым подходящим вариантом. Пен мог разобрать арку вокруг отверстия, рискуя уронить себе на голову крупные камни и привлечь шумом стражу, однако взлететь туда он не мог. Дождаться, пока его поднимут из темницы на допрос, по-прежнему казалось лучшим и простейшим шансом на спасение, особенно теперь, когда трещины в костях зажили. Он опасно перегрелся в процессе исцеления, что могло скрыть озноб надвигающейся тюремной лихорадки.

Во время ежедневных ритуалов по замене ведра с рационом Пен кричал вверх вопросы, но ответа не получал.

Три крысы спустя его череп, пусть и по-прежнему чувствительный, перестал болеть так, что ему хотелось отрезать себе голову. Он прилежно справлялся с тем, чтобы проглатывать отвратительную рыбу и не извергать ее обратно. Дез помогла скоротать немного времени, рассказывая истории из своих многочисленных прошлых жизней с прежними седоками, все из которых были женщинами, а точнее, десятью женщинами, одной львицей и одной дикой кобылой. Именно благодаря кобыле демон впервые проник в мир из преисподней Бастарда, или хранилища хаоса, или чем оно там являлось. В семинарии велись частые теологические дискуссии о точной природе этого места, которые, по мнению Пена, Дез могла бы разрешить, поскольку только ей довелось там побывать, но она утверждала, что ничего не помнит, поскольку сам хаос не позволял возникнуть памяти. Вся ее личность – личности – сформировались позже, под влиянием материи.

Истории Дез были хорошими, но в этом лишенном света и звуков месте напоминали галлюцинации. Обычно Пен воспринимал их как слова, пусть и внутри собственной головы, и ощущение оживленных жестов, какие может делать сказитель на рыночной площади. Теперь он начал видеть мерцающие картинки. Это напоминало те тревожные ночи, когда ему снились ее сны.

Еще больше тревожило то, что становилось все труднее отличить день от ночи, а сны от бодрствования.

II

Полуночные тени в суде-тюрьме городского магистрата вызывали у Никис желание поглубже заползти в собственную кожу. Плотнее завернувшись в темно-зеленый плащ, она на цыпочках двинулась за тюремщиком, которого подкупила, чтобы повидать своего брата. Этот тюремщик сделает еще больше – точнее, увидит еще меньше, – если ей удастся претворить в жизнь свой план.

Он провел ее по каменной лестнице на галерею третьего этажа, выходившую во двор. В ночной тишине скрип досок под ногами казался воплями, а не мышиным писком. На этом уровне не было промозглых темниц с железными прутьями, только ряд маленьких комнат, которые вполне могли быть административными кабинетами, если бы не тяжелые запертые двери с узкими, окованными железом прорезями.

Никис попыталась увидеть в этом выборе места заключения политический смысл: более суровое, чем домашний арест, но не столь жестокое, как, скажем, те каменные мешки в старой портовой крепости. Быть может, причина заключалась в обычной осмотрительности. Если бы они попытались арестовать молодого генерала и посадить под арест в армейские бараки или прибрежную крепость, ему бы уже помогли бежать. Он командовал в Патосе всего полгода, но его популярность среди солдат заметно выросла, пусть и подкрепленная лишь тем, что он следил за своевременностью выплат.

Хотя на недавно оспариваемых юго-западных границах люди шли за ним не ради денег. «Победа – лучшее вознаграждение, которое офицер может дать своим людям, – однажды заметил Аделис. – И наоборот».

Это называли блистательной кампанией по маневрированию и атаке, в ходе которой половина армии заставила русиллийское вторжение отступить благодаря уму и дождю со снегом. (Аделис называл это Поносом Самого Бастарда.) В любом справедливом мире – в любом другом государстве – за его труды ему бы отплатили повышением и наградой. А не изгнанием на мелкий провинциальный пост и не возросшей политической подозрительностью. Которую, без сомнения, усилило кровное родство его матери с Имперским домом, хотя нескольких предыдущих слишком успешных армейских генералов принесли к седонийской имперской власти на своих плечах солдаты, без всяких родственных связей. Но если у Аделиса и были подобные амбиции, он ни намеком не выдал их Никис, а ведь она знала его с самого дня их рождения.

Тюремщик заглянул в дверную прорезь. Он не стал нарушать ночную тишину стуком, а тихо позвал:

– Генерал Арисайдья? К вам посетитель.

Вручив Никис затененный потайной фонарь, он отпер дверь и дал ей проскользнуть внутрь, а сам остался нервно сторожить снаружи.

Аделис, одетый в свободную рубашку и штаны с завязками, сел на кушетке, моргая от внезапного света. Когда Никис поставила фонарь на маленький столик и сняла капюшон, он перекинул босые ноги через край кровати и бросился к ней, чтобы обнять. Сила его объятий выдавала, насколько он встревожен. В ответ Никис так же крепко обняла его, потом отстранилась, чтобы изучить лицо, ладони и предплечья в поисках следов пыток. Синяки, да… но такие же он мог получить во время тренировочных боев.

Когда его разум наконец прояснился, Аделис оттолкнул Никис, не ослабив, однако, панической хватки на ее плечах.

– Что ты здесь делаешь в такой час? – сквозь зубы спросил он. – И вообще, что ты здесь делаешь? Пятеро богов, Никис! Я молился, чтобы тебе хватило ума держаться подальше от всего этого!

– Все это само ко мне пришло. В тот день, когда тебя арестовали, губернатор прислал людей, чтобы обыскать мой дом. Они забрали все письма от тебя, а также старые письма от Кимиса, понятия не имею, зачем они им потребовались, я была в такой ярости, что…