Лоес Моррен – Чернила памяти (страница 2)

Офицер впечатал его лицом в стекло.

- Видишь? - произнёс он негромко, почти ровно, кивнув на улицу.

Артём посмотрел туда же. Напротив, через мостовую, зиял тёмный провал выбитой витрины. Внутри — перевёрнутые прилавки, разбросанные вещи, что-то тёмное на полу. На стекле соседнего окна кто-то намалевал жёлтую звезду.

- Мясник слишком много думал о себе, - сказал офицер. - Ты понял меня?

- Да, господин обер-лейтенант, - выдавил старик. - Понял. Простите. Больше не повторится.

Офицер отпустил воротник и толкнул старика в спину — коротко, сильно, без злобы, просто как действие. Старик споткнулся о край прилавка и едва устоял. Офицер полез в карман, не глядя, достал несколько купюр, бросил на прилавок — одна упала на пол — подхватил пакеты с хлебом и вышел. Сапоги стучали ровно и чётко, удаляясь.

Старик постоял секунду, не двигаясь. Потом нагнулся, поднял упавшую купюру, собрал остальные, открыл деревянный ящик под прилавком и аккуратно сложил деньги внутрь. Каждое движение — спокойное, отработанное.

Затем, он обернулся к Артёму и слабо улыбнулся. Лицо у него было усталым — не от этого утра, а от чего-то гораздо более долгого. Глаза — тёмные, глубоко посаженные — смотрели с той мягкостью, которая бывает у людей, давно разучившихся жаловаться.

- Ничего страшного, сынок, - сказал он тихо. - Иди домой. Отдохни. Я сам сегодня закончу.

Артём смотрел на него и не мог произнести ни слова.

Сынок.

Старик торопливо вернулся обратно к печи, а Артём медленно вышел из-за прилавка и остановился посреди пекарни. За окном жила своей жизнью улица — мостовая, люди в старомодной одежде, вывески на немецком. Всё было настоящим. Запах хлеба был настоящим. Боль в пустом животе была настоящей.

Это сон, — сказал он себе. — Это просто бред. Я лежу на асфальте и это всё от удара.

Но сон так не пахнет и в них так не хочется есть. Артём остановился на пороге пекарни и несколько секунд просто стоял, не решаясь сделать шаг. Любопытство тянуло вперёд, страх держал на месте. В конце концов любопытство победило — или то, что он принял за любопытство, а на самом деле было простым отчаянием человека, которому нужно хоть что-нибудь понять.

Он вышел на улицу и замер у входа в пекарню. Мостовая была булыжной, неровной, и каблуки чужих ботинок неуверенно нашли опору. Артём огляделся. Улица была узкой — дома с высокими фасадами стояли вплотную друг к другу, окна первых этажей почти нависали над тротуаром.

Вывески на немецком. Витрины. Прохожие в тёмной, тяжёлой одежде — мужчины в пальто и шляпах, женщины с корзинами. Никто не смотрел друг на друга. Все шли быстро, опустив головы, с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, давно научившихся не замечать лишнего.

Артём повернул голову влево и упёрся взглядом в мясную лавку. Витрина разбита — стекло лежало на тротуаре крупными острыми кусками, часть ещё держалась в раме, кривыми зубьями торча вверх. Внутри всё было перевёрнуто: прилавки сдвинуты, с крюков свисали обрывки верёвок, на полу — мусор, тряпьё, осколки. На стене кто-то намалевал что-то крупными буквами. Артём не смог прочитать. Но у входа, на каменных ступенях, он увидел другое.

Большое, высохшее тёмно-бурое пятно и пару стрелянных гильз. Он долго смотрел на него, не понимая до конца, что именно видит. А потом понял — и отвёл взгляд.

Прохожие обходили лавку стороной, не замедляя шага. Никто не смотрел на витрину. Никто не останавливался. Как будто разгромленного магазина и пятна у входа просто не существовало — как будто всё это было частью обычного городского пейзажа, на который давно перестали обращать внимание.

Что здесь происходит, — подумал Артём.

Он сделал несколько шагов вдоль фасада, случайно скользнул взглядом по стеклу соседнего окна и замер. С тёмного стекла на него смотрел незнакомый человек.

Артём поднял руку — человек в отражении поднял руку. Артём открыл рот — тот открыл рот. Высокий, худощавый, с короткими чёрными волосами и резкими чертами лица. Горбинка на носу. Тёмные глаза, глубоко посаженные. Острые скулы. Незнакомое лицо — чужое, абсолютно чужое, ни одной знакомой черты. Артём медленно провёл рукой по щеке и человек в отражении сделал то же самое.

В голове что-то начало ломаться — тихо, почти бесшумно, как ломается лёд весной: сначала трещина, потом ещё одна, и вот уже всё расходится в стороны, и под ногами больше нет опоры.

Артём отступил от стекла на шаг, потом ещё на шаг. Он смотрел на свои руки — чужие, жилистые, с мукой в складках кожи — и пытался найти хоть что-нибудь своё. Родинку на запястье. Шрам от велосипедного падения в детстве. Хоть что-нибудь, но ничего такого не было.

- Это не я, - сказал он вслух.

Слова вышли на незнакомом языке. Он почти засмеялся, но не смог. Что-то мягкое коснулось ботинка. Артём опустил взгляд — у ноги лежала смятая газета, прибитая к асфальту влагой. Он нагнулся и поднял её механически, не думая. Расправил, стряхнул воду.

Крупный шрифт на первой полосе. Немецкий текст — большую часть он не понял, слова были незнакомыми, громоздкими. Но взгляд сам нашёл то, что искал, — строчку в самом верху страницы, мелкую, над заголовком. Там стояла дата -1. Мая 1942.

Артём перечитал её ещё раз, затем ещё и ещё.

Первое мая. Тысяча девятьсот сорок второй год.

Руки начали дрожать — сначала едва заметно, потом сильнее. Газета зашуршала, вырвалась из пальцев и упала обратно на мостовую. Артём смотрел на неё, не нагибаясь. В голове крутилось одно и то же, по кругу, как заезженная пластинка:сорок второй год, сорок второй год, это невозможно.

Он попытался думать логично.

Авария. Удар. Асфальт. Темнота. Может быть, кома — говорят, в коме люди видят странные вещи, целые миры, целые жизни. Может быть, это именно оно. Может быть, он сейчас лежит в реанимации, а врачи говорят матери что-то успокоительное, и всё это — просто бред повреждённого мозга, который создаёт картинки из обрывков памяти.

В этот момент, до него вновь донёсся запах хлеба из пекарни за спиной. В уши ударил стук сапог где-то вдали, а в животе снова заурчало. Голод — тупой, настоящий, физический.

В коме так не чувствуют, — сказал он себе. — В коме хлеб не пахнет.

Ноги начали подкашиваться. Артём привалился спиной к стене дома и закрыл глаза.

Я умер, — подумал он. — Я умер на том повороте, и это — что-то другое. Я не знаю, что это, но я умер.

Мысль была на удивление спокойной. Почти холодной.

- Йосеф!

Голос прилетел с другой стороны улицы — громкий, молодой, с той интонацией человека, который давно и хорошо знает того, кого окликает.

- Йосеф, ты что, оглох?

Артём открыл глаза и посмотрел в сторону голоса. На другой стороне улицы стоял парень — ровесник, не старше двадцати пяти. Одежда грязная и мятая, лицо живое, подвижное. Он уже перебегал дорогу, пропустив телегу, которую тащила старая лошадь, и махал рукой.

- Ты чего здесь один стоишь? - парень остановился рядом и уставился на него с весёлым раздражением. - Сейчас патруль пройдёт. И вообще — где твоя нашивка?

Он указал на собственный рукав и вопросительно посмотрел на приятеля. Артём посмотрел туда и вздрогнул. На рукаве у парня была белая повязка. На ней — шестиконечная звезда. Тёмные буквы внутри. Звезда Давида — он узнал её сразу, без объяснений, просто узнал, как узнают что-то, о чём давно знали, но никогда не думали всерьёз.

- Это я, Ноам, - парень слегка наклонил голову, разглядывая его. - Ты меня не узнал, что ли? Дружище, у тебя такое лицо, будто тебя по голове стукнули.

Артём смотрел на звезду и чувствовал, как что-то холодное и тяжёлое медленно оседает в груди.

- Домой шёл, - выдавил он наконец.

Голос был чужим. Язык — чужим. Слова вышли сами, без его участия, как будто тело знало что-то, чего не знал он.

- Без нашивки? - Ноам присвистнул и покачал головой. - Ты совсем сбрендил. Или голод уже до мозгов добрался.

Он хлопнул Артёма по плечу — по-приятельски, привычно — и огляделся по сторонам быстрым, настороженным взглядом.

Артём смотрел на белую звезду у него на рукаве.

Тысяча девятьсот сорок второй год. Белая звезда на рукаве. Разгромленная лавка через улицу и тёмное пятно у входа, а также стрелянные гильзы.

До него наконец начало доходить — медленно, как доходит по-настоящему страшное: не сразу, а постепенно, слой за слоем, пока не становится понятно всё целиком. И от этого хотелось сесть прямо здесь, на булыжную мостовую, и не вставать, но дальше произошло то о чём говорил Ноам.

Сначала раздался лай. Резкий, захлёбывающийся, злой — такой лай бывает только у специально обученных собак, у которых вся порода и весь смысл существования сведены к одному. Потом — сапоги. Чёткий, слаженный стук по булыжнику, от которого мостовая, казалось, гудела. Артём ещё не видел патруля, только слышал его — со стороны площади, за углом — но улица уже менялась прямо на глазах.

Люди начали исчезали. Они не разбегались — именно исчезали, тихо и привычно, как исчезает вода, впитываясь в землю. Женщина с корзиной шагнула в подворотню и растворилась в тени. Двое мужчин у витрины развернулись и быстро пошли в противоположную сторону, не оглядываясь. Кто-то нырнул в парадное. Секунда — и тротуар, только что живой, стал почти пустым.

- Патруль, - бросил Ноам.

Он схватил Артёма за руку и дёрнул — сильно, без церемоний — в ближайший переулок. Артём споткнулся, но устоял, и они оба вжались в стену под нависающим карнизом. Лай стал громче, потом начал удаляться. Сапоги прошли мимо входа в переулок — Артём видел краем глаза серо-зелёные фигуры, собаку на поводке, блеск начищенного металла — и двинулись дальше по улице.