Лоес Моррен – Чернила памяти (страница 3)
- Пойдём, - сказал Ноам, не отпуская его руки. - Я тебя провожу.
Они пошли вглубь переулка, и Артём впервые увидел то, что скрывалось за главными улицами.
Переулок был завален, но не мусором — вещами. Открытые чемоданы с торчащей из них одеждой, стопки книг, раскисших от влаги, детские игрушки, кастрюли, стулья с переломанными ножками. Чья-то шуба лежала прямо на булыжнике, раскинув рукава, как упавший человек.
Артём поднял голову и увидел пустые оконные рамы на втором и третьем этаже — стёкла выбиты, занавески висят клочьями, в проёмах темнота. Кто-то выбросил всё это сверху. Или кто-то вытащил это у хозяев, а потом выбросил — Артём не знал, какой вариант хуже.
Ноам шёл впереди быстро и молча, выбирая дорогу между завалами привычно, как ходят по знакомому маршруту. Артём шёл следом и смотрел по сторонам. Он крутил головой и с каждым увиденным кадром, внутри что-то сжималось всё сильнее и сильнее.
На стенах домов были приклеены листовки — белые прямоугольники с чёрным текстом. Плотно, один над другим, как обои. Немецкий шрифт, крупный, официальный. Артём остановился у одной и попытался прочитать. Большую часть он не понял, но форма текста была знакома — столбцы, нумерация, отступы. Список. Он не знал, список чего, но что-то в самом виде этих аккуратных чёрных строчек вызывало тошноту.
- Не останавливайся, - сказал Ноам, не оборачиваясь.
Артём оторвался от листовки и пошёл дальше. Они шли дворами — узкими, тёмными, пахнущими сыростью и чем-то кислым. Ноам безошибочно выбирал проходы между домами, протискивался в щели между заборами, пересекал пустые дворы наискосок. Ни разу не вышел на открытую улицу.
Артём следил за ним и думал, что этот маршрут явно придуман не сегодня — его знали давно, ходили по нему часто, выучили наизусть. Маршрут человека, который давно привык прятаться.
Потом дворы кончились. Они вышли на открытое пространство — небольшую площадку между домами. Ноам остановился, а Артём чуть не врезался в него и посмотрел вперёд. Он не поверил свои глазам и почувствовал, как у него перехватило дыхание.
Впереди была высокая стена, метра три, не меньше. Сложена из серых панелей, широких, прямоугольных, поставленных вертикально вплотную друг к другу. Артём смотрел на неё и никак не мог понять, почему она вызывает такое острое, почти физическое неудобство. Потом понял: форма. Панели были закруглены сверху — широкие внизу, сужающиеся кверху дугой. Как надгробные плиты. Как целый ряд надгробных плит, поставленных в ряд и превращённых в стену.
Там, где стены не было, шла проволока — несколько рядов, натянутых между столбами. Ржавая, густая, с крупными шипами.
Окна домов, выходившие на эту сторону, были замурованы кирпичом. Все до одного.
- Гетто, - сказал Ноам тихо, почти без интонации. - Наш дом.
Он произнёс это так, как произносят что-то, с чем давно смирились. Не с горечью, не со злостью — просто как факт. Вот стена. Вот проволока. Вот наш дом.
Артём знал это слово — гетто. Он проходил это в школе, видел в документальных фильмах, которые изредка показывали по телевизору и которые он никогда не досматривал до конца. Это было что-то историческое, далёкое, из учебников с чёрно-белыми фотографиями. Не настоящее. Не то, во что можно упереться взглядом и почувствовать запах сырого камня.
У ворот стояли двое солдат с винтовками. Неподвижные, прямые, с таким видом, будто они часть стены — такие же каменные, такие же холодные.
Ноги Артёма остановились сами.
- Мне туда нельзя, - сказал он. Слова вышли раньше, чем он успел подумать. - Я не могу туда войти.
Ноам обернулся и посмотрел на него — коротко, оценивающе.
- Можешь, - сказал он. - Через ворота нельзя. Без нашивки остановят и спросят, кто ты такой. Но есть другой путь.
Он мотнул головой и пошёл вдоль стены, держась ближе к домам. Артём двинулся следом — ноги шли как будто сами, без его участия, пока голова ещё пыталась переварить то, что видели глаза.
Метров через тридцать Ноам остановился. В стене, в том месте, где две панели сходились не вплотную, а с небольшим смещением, была щель — неширокая, сантиметров двадцать, не больше. Снизу её прикрывал кусок жести, прислонённый к стене. Ноам отодвинул его в сторону, оглянулся — быстро, профессионально, в обе стороны сразу — и кивнул.
- Быстро, - сказал он вполголоса.
Артём смотрел на щель. Узкая, тёмная, с той стороны — неизвестно что. Он знал, что знал — знал, что это гетто, знал, что значит это слово по-настоящему, не из учебника, а из того единственного правильного понимания, которое приходит, когда видишь стену своими глазами.
- Йосеф, - позвал Ноам. Негромко, но с нажимом. - Давай.
Артём протиснулся в щель и сразу остановился, не сделав ни шага. Ноам вошёл следом, бесшумно поставил жесть на место и двинулся вперёд, не оглядываясь. Артём пошёл за ним — медленно, как идут в темноте, когда не знают, что под ногами.
Улица была такой же узкой, как те, по которым они шли снаружи. Те же дома, та же булыжная мостовая, то же серое небо над крышами. Но всё остальное было другим.
Первое, что он увидел — человека у стены. Мужчина сидел прямо на земле, привалившись спиной к облупленной штукатурке. Пальто на нём было когда-то хорошим — тёмным, добротным — но теперь висело мешком на плечах, из которых, казалось, вынули всё лишнее. Лицо — серое, заострившееся, с глубокими тенями под глазами. Он не спал и не смотрел по сторонам. Он просто сидел, глядя в одну точку перед собой, и в этом взгляде не было ничего — ни страха, ни ожидания, ни боли. Просто пустота.
Артём прошёл мимо и не смог отвести взгляд.
Дальше их было больше. У подъездов, на ступенях, прямо на тротуаре — люди, которые почти перестали быть людьми в том смысле, в каком Артём понимал это слово. Не потому что потеряли что-то человеческое внутри, а потому что тело перестало быть вместилищем жизни — стало просто оболочкой, которая ещё держится, но уже не понимает зачем.
Женщина кормила ребёнка, прикрыв его полой пальто. Ребёнок не плакал — молчал, и это было страшнее любого плача. Двое мужчин несли что-то завёрнутое в простыню, длинное, вдоль тротуара. Артём посмотрел на них и отвёл взгляд быстро, раньше, чем успел додумать мысль до конца.
На мостовой — пятна. Бурые, выцветшие, въевшиеся в камень. Много. Артём смотрел под ноги и обходил их, как обходят лужи, уже не удивляясь тому, что делает это автоматически.
А потом он почувствовал запах. Он не смог бы описать его словами — не потому что не хватало слов, а потому что для этого запаха слов не существовало. Это не было запахом болезни или смерти в том бытовом смысле, который он знал.
Это было что-то другое, более тонкое и от этого более невыносимое. Что-то, что живёт в воздухе, когда очень много людей очень долго боятся. Когда страх становится не состоянием, а средой — как сырость, как холод, как запах.
Ноам шёл впереди быстро и уверенно, не смотря по сторонам. Он явно видел всё это каждый день и давно перестал замечать — или научился не замечать, что, наверное, одно и то же. Артём смотрел на его спину и думал, что это, наверное, страшнее всего — когда привыкаешь.
Они миновали несколько кварталов. Улицы здесь были теснее, дома стояли ближе, между ними почти не было пространства. Окна на нижних этажах — забиты досками или заложены кирпичом. Двери некоторых подъездов сорваны с петель. В одном дворе Артём увидел очередь — длинную, молчаливую, люди стояли с мисками и котелками, не глядя друг на друга, не разговаривая.
Но ноги шли по булыжнику, и булыжник был твёрдым и настоящим, и холод пробирался под чужую рубашку, и голод в животе никуда не делся — тупой, настойчивый, уже почти привычный за эти несколько часов.
Ноам остановился у дома на углу — трёхэтажного, с тёмным фасадом и узкими окнами. Облупившаяся штукатурка обнажала кирпич, над входом висел фонарь без стекла.
- Передавай привет брату, - сказал Ноам и обернулся. Он смотрел на Артёма секунду, с тем же коротким, оценивающим взглядом. - Увидимся вечером.
И прежде чем Артём успел что-то сказать, Ноам уже развернулся, зашагал обратно и исчез за углом. Артём остался один посреди всего увиденного ужаса и не мог сдвинуться с места.
Он стоял посреди улицы и слышал только тишину — не настоящую тишину, а ту особую, которая бывает в местах, где много людей молчат одновременно. Где-то кашляли. Где-то плакал ребёнок — далеко, приглушённо. Где-то скрипела дверь.
Он подошёл к стене дома и прислонился к ней спиной. Камень был холодным даже сквозь рубашку. Артём поднял голову и посмотрел на небо — серое, низкое, одинаковое со всех сторон. Никакого солнца. Никакого просвета.
Выхода нет.
Мысль пришла просто и ясно, без паники — именно поэтому она была такой страшной. Он внутри. Стена за спиной — в буквальном смысле, в нескольких кварталах отсюда. Проволока. Охрана. Снаружи — патрули с собаками. На рукаве — нет нашивки, и это уже само по себе опасность, он понял это из разговора с Ноамом. Телефона нет. Языка нет. Своего тела нет.
Он не знал, как отсюда выйти. Не знал, можно ли вообще отсюда выйти. И тут с той стороны, откуда они пришли, донесся звук ужаса.