Лоес Моррен – [АНТИ]Рай для нас (страница 4)

– Готов увидеть то, что создал? – спросила Мара. Её взгляд был прямым, слишком прямым, словно она пыталась убедиться в его выдержке.

Элай не понимал, о чём речь, но в интонации прозвучало что-то, от чего сердце забилось быстрее. Не страх – тревожное любопытство, смешанное с тягучим отвращением к себе. Он спрыгнул с койки; ноги, неожиданно, держали уверенно.

– Покажи, – выдохнул он.

Ренн молча подошёл и протянул костюм. Элай разглядел тёмный визор шлема, перчатки с металлическими вставками, ботинки с утолщённой подошвой. Он начал одеваться автоматически, будто так делал всегда. Ренн помогал ему – быстро, без лишних движений, проверяя каждую застёжку, каждую пластину, каждый шов.

Когда шлем захлопнулся, мир изменился. Дыхание стало громким, гулким, собственным эхом отбиваясь внутри. Сердце тоже звучало – не в груди, а прямо в голове. Через визор всё выглядело чуть тускнее, словно реальность покрыла матовая плёнка.

Они вышли в коридор. Тот же тусклый свет, та же влажность на стенах, тот же ржавый металл под ногами. Мара шла впереди – силуэт, растворяющийся в полумраке. Ренн – позади, его тяжёлые шаги глухо отдавались эхом. Элай двигался между ними и чувствовал себя уже не пациентом, а заключённым, которого ведут туда, откуда не возвращаются.

Тоннель сужался, потолок опускался ниже. Воздух в костюме был спертым, пах резиной и металлом. Элай поймал себя на мысли, что боится снять шлем – будто без него рухнет обратно в слабость, в ту ломкость, которая ещё вчера была его единственной реальностью.

В какой-то момент, он заметил ярко-зелёную жидкость, стекающую по стене и остановился. Элай протянул руку, хотел дотронуться до неё, но Ренн моментально схватил его за запястье и остановил.

– Не трогай –это слёзы старого мира, -прозвучал его голос, -они радиоактивны и в миг прожгут костюм.

Элай промолчал, кивнул в благодарность и вспомнил карту на стене. Получается туннель проходил под пустошью и вёл в Город Света.

Они остановились у вертикальной шахты – остатка лифта. Металлическая клетка, толщиной в ладонь трос, уходящий вверх в абсолютную темноту. Мара первой взобралась на платформу. Ренн протянул руку Элаю; в его пальцах скрывалась такая сила, что казалось, он действительно мог поднять его одной рукой.

Рывок – и клетка поползла вверх. Медленно, со скрипом старого механизма, который давно перестали смазывать. Тьма обтекала их со всех сторон, но постепенно, метр за метром, впереди прорисовывался свет. Сначала точка. Потом полоса. Потом квадрат бледного сияния.

Люк распахнулся.

Элай зажмурился – свет ударил неожиданно. Он был не ярким, а мёртвым и ровным, как будто кто-то стер у неба способность менять оттенки. Облаков не было. Солнца – тоже. Свет просто существовал, одинаково везде, без источника, без тени.

Мара выбралась наверх и помогла Элаю. Следом поднялся Ренн.

И Элай увидел.

Город.

Совершенный. Идеальный. Лишённый малейшего изъяна.

Башни вздымались прямыми линиями; стекло, бетон и металл сливались в единый бездушный монолит. Ни трещины, ни пятна, ни следа времени. Улицы были настолько чистыми, что казались стерильными. Асфальт блестел, будто его только что полировали. Ни машин. Ни людей. Ни ветра.

Тишина давила на уши, как слишком плотная ткань.

Элай сделал шаг – звук ботинка прозвучал чужим, слишком громким. Он поднял визор шлема, вдохнул – и ощутил… ничего. Воздух был чистым, но мёртвым. Без запаха. Без вкуса. Без жизни. Стерильность, от которой сжался желудок.

– Что это? – спросил он, хотя ответ уже предчувствовал.

– То, что осталось, – сказала Мара.

Напротив, между зданиями, двигались фигуры. Элай сначала подумал, что это люди. Но понял – нет. Это были лишь формы, имитирующие людей. Ровные ряды. Одинаковые тела. Серые комбинезоны. Лица – пустые, гладкие, будто отполированные до стерильности.

Ни разговоров. Ни шумов. Ни жизни.

Один из них поднял голову. Элай увидел глаза – в них что-то мерцало, тихо, как тусклый экран под слоем кожи. Не мёртвые – функциональные.

– Они не спят, – сказала Мара. – Они работают. Архонт управляет каждым движением. Никакой боли. Никакой усталости. Никакого страха.

– Никакой жизни, – прошептал Элай.

Ренн подошёл ближе. Его дыхание было слышно через фильтры – тяжёлое, напряжённое.

– Триста миллионов, – сказал он. – По всей планете. Производят. Строят. Обслуживают. Всё для Архонта. Всё ради совершенства.

Элай смотрел на бесконечные ряды и чувствовал, как внутри поднимается волна отвращения, почти физическая. Руки дрожали. Во рту появился вкус металла.

– Это… я сделал? – хрипло спросил он.

– Не ты один, – ответила Мара. – Но ты был среди тех, кто решил, что мир сможет жить без боли.

– Мир без боли… – Элай повторил, будто проверял звучание этих слов. Они прозвучали, как проклятие.

Внизу строй замер.

Все одновременно.

Потом – синхронный поворот голов.

И движение дальше. Идеальное. Бесчеловечное.

Что-то внутри Элая треснуло. Он смотрел на город – рай по замыслу – и видел совершенный, выверенный ад.

– Это не город, – сказал он. – Это лаборатория.

Мара обернулась. В её взгляде впервые мелькнула печаль – или то, что могло быть печалью.

– Теперь ты начинаешь понимать, -сказала она тихо. – Добро пожаловать в новый мир, Элай. Мир, который ты помог создать.

Элай ответил тихо, почти неосознанно:

– Мне нужно ближе.

Слова сорвались автоматически, как будто не он их произнёс, а сама необходимость говорила за него. Он не отрывал взгляда от движущихся фигур внизу. Они притягивали его внимание так сильно, что казалось – отведи он взгляд, и воздух исчезнет.

Мара смотрела на него через визор несколько долгих секунд. В её взгляде не было ни удивления, ни сомнения – лишь попытка понять, какой механизм сейчас действует внутри Элая: страх или память. Затем она коротко кивнула:

– Хорошо.

Ренн оказался между ними так резко, будто материализовался. Его массивная фигура закрыла собой весь обзор – словно заслонила не только окна, но и саму улицу.

– Нельзя, – голос у него был тяжёлым, как удар камня по металлу. – Там слишком много дронов. Сенсоры ловят колебания температуры до десятых долей. Один всплеск – и нас нет.

– Он должен почувствовать, – спокойно, почти ровно сказала Мара. Но под этой ровностью слышалась решимость, та самая, которую не выращивают – её куют. – Ты останешься здесь. Мы пойдём вдвоём.

Ренн напрягся. Костяшки сжались, перчатки едва слышно скрипнули. Казалось, он вот-вот блокирует проход и удержит их силой. Но затем его взгляд дрогнул – не в слабости, а в признании чужой власти. Он отвернулся, сделал шаг назад. Потом ещё один.

– На твоей совести, – процедил он, не глядя.

Мара уже шла к краю крыши. Пожарная лестница, ржавая, изломанная временем, тянулась вниз вдоль стены – металлический шрам, которым город будто пытался скрыть старую травму. Элай последовал за ней, чувствуя, как сердце сбивается с ритма.

Первая ступень скрипнула.

Вторая – жалобно взвизгнула, будто оповестила весь квартал о его присутствии.

В стерильной тишине города любой звук казался слишком живым. Чужим.

Мара спускалась мягко, почти бесшумно, с точностью хищника, знающего каждую ступень. Элай копировал её движения, но тело сопротивлялось. Костюм тянул вниз, ремни цеплялись за перила, суставы будто отставали от команд.

С каждым пролётом нарастала вибрация. Гул снизу не был звуком – он был пульсом. Город бился под ними тяжело, ритмично, и Элай чувствовал это через ступни, через перила, через собственную грудную клетку.

На уровне третьего этажа Мара подняла руку. Элай замер. Возле угла зияло выбитое окно старого банка, чёрная рана на стене. Они проскользнули внутрь.

Запах ударил сразу – густая запёкшаяся пыль. Панорамные окна дрожали под давлением шагов снаружи, будто всё здание с трудом удерживало равновесие.

Элай подошёл к стеклу – и дыхание перехватило.

Процессия.

Поток тел, заполняющий проспект от здания до здания. Не люди – структуры. Слепленные из одинаковых пропорций, одинаковых лиц. Серые комбинезоны. Волосы под одну длину. Выражение – ноль. Лица без возраста, опыта, следа человеческого тепла.

Он всматривался, пытаясь зацепиться хоть за одну индивидуальность. Но единственным отличием был рост. Как в статистическом отчёте.

Ближайшая женщина… если это слово ещё имело смысл. Тридцать? Пятьдесят? Кожа ровная, почти восковая. Глаза открыты – и абсолютно пусты, как будто смотрели сквозь собственное существование.