Лизелотта Вельскопф-Генрих – Изгнанники, или Топ и Харри (страница 114)

Пораженные восхитительным зрелищем на холме, дакота, ничего не подозревая, помчались мимо куста, за которым укрылся Рогатый Камень. Как только последний всадник миновал куст, тот вскочил и один за другим метнул в них камни, как ножи или томагавки. Четверым он попал в затылок, и, как только они слетели с лошадей, он огромными прыжками бросился вперед. Передний всадник, заметив, что сзади что-то происходит, обернулся. В тот же миг на нем затянулась петля лассо, и он рухнул на землю. Прежде чем он успел понять, что случилось, руки и ноги его были связаны, а петля лассо снята.

Рогатый Камень поспешил к остальным. Они еще лежали на снегу; двое не подавали признаков жизни. Третий перевернулся со спины на живот, четвертый уже встал на колени. Рогатый Камень схватил последнего и заломил ему руки за спину. Через минуту тот тоже был связан. На всякий случай Рогатый Камень связал и тех, что лежали неподвижно.

Лошади пленников проскакали еще несколько сотен метров и растерянно остановились.

Рогатый Камень собрал оружие разведчиков и подошел к молодому воину, который возглавлял отряд, а теперь с открытыми глазами, сделав равнодушное лицо, лежал на промерзшей, покрытой тонким слоем снега земле. Он оказался единственным из пятерых, кто был в полном сознании. Рогатый Камень намеренно поймал его с помощью лассо, чтобы сохранить ему ясность ума. Сложив в кучу рядом с ним оружие, он сходил за своими вещами, сел перед пленником и закурил трубку. Дакота, казалось, не обращал на его действия никакого внимания. Его победитель спокойно курил, давая ему возможность осмыслить то малоприятное положение, в котором он совершенно неожиданно оказался. Ночь была светлой, и Рогатый Камень мог хорошо рассмотреть пленника, его очень искусно сшитые меховые мокасины, штаны и пояс, его выразительное, открытое лицо. На вид тому было не более двадцати пяти лет. На шее у него висело ожерелье из медвежьих когтей. Правда, это были когти не серого, а обычного медведя. На голове у него красовались перья ястреба. Рогатый Камень узнал пленника. Этот молодой воин, родственник верховного вождя по имени Махпия-Лута, был на Великом Празднике и во время игры в мяч играл в команде Сына Антилопы. Он, несомненно, тоже узнал Рогатого Камня, но не подавал виду.

– Мы знакомы, – сказал Рогатый Камень. – Ты – Орлиный Глаз, племянник Красного Облака. Я сын Маттотаупы. Я заманил тебя и твоих воинов в ловушку с помощью своего буланого мустанга. Я пленил вас, потому что хочу вам кое-что сказать. Вам придется набраться терпения и выслушать меня.

Орлиный Глаз резко выпрямился.

– Ты можешь говорить что хочешь! – грубо и высокомерно ответил он, словно это не он, а Рогатый Камень был связанным пленником. – Твой язык всегда будет лживым, и я никогда не поверю речам человека, чей отец – предатель!

– Веришь ты мне или нет, мне все равно, – спокойно произнес Рогатый Камень, пропустив мимо ушей оскорбление. – Мне это и в самом деле безразлично. Но я отпущу тебя и твоих воинов, хотя мог бы без особого труда убить вас и снять с вас скальпы. Я мог бы просто расстрелять вас из лука. Но я не хотел этого. Тебе придется терпеливо выслушать все, что я скажу, и, поскольку ты должен доложить своим вождям обо всем случившемся, тебе придется передать им и мои слова. Этого мне достаточно. Большего я не хочу. Для этого я вас и пленил. Вы вели себя неосторожно. Вам следовало подумать о том, что мустанг мог свободно скакать один не только ночью и что где буланый, там и я. Увидев его без всадника, вы надеялись найти мой труп или подумали, что я еще в прериях у реки Желтых Камней стал пищей для койотов и стервятников. Как видите, вы ошиблись. Итак, слушай! Я еду к Черным холмам. Отныне я буду жить в пещере над поляной на южном склоне и убивать каждого белого человека, которого встречу в лесах Черных холмов. Дакота я трогать не стану. Хау, я все сказал. Передай это своим вождям. Татанке-Йотанке и Махпии-Луте, а главное – Тачунке-Витко. Если Тачунка-Витко еще желает сразиться со мной, я готов. Пусть он велит нарисовать красной краской на скале под пещерой свой тотем, и на следующий день я приду к нему. Вы можете попытаться убить меня, открыть на меня охоту, как на дикого зверя. Когда-нибудь вам это, возможно, удастся, но для этого вам придется пожертвовать многими воинами. А можете оставить меня в живых; тогда умрет много белых людей, ищущих золото. Выбирайте. В ваши вигвамы я не вернусь; разве что вы признаете, что Маттотаупа невиновен и вы вынесли ему несправедливый приговор. Я не сын предателя. Хау. Я все сказал. Теперь скачите домой!

Он развязал пленникам руки, привел им их лошадей, и дакота медленно, шагом поехали в сторону Черных холмов.

Рогатый Камень не сразу последовал за ними. Он провел в прерии остаток ночи, следующий день и еще одну ночь и только утром поехал дальше, уже не заботясь о безопасности. Вскоре он пересек первые перелески и вышел к реке, огибавшей Черные холмы.

Он стал подниматься верхом, лишь изредка, на самых крутых и опасных склонах, спешиваясь и ведя буланого на поводу. Обойдя отвесную скалу, в которой зияла темная дыра, и поднявшись на ее вершину, он тщательно обследовал все вокруг, но свежих следов не обнаружил, а старые были оставлены индейцами. После этого он продолжил путь и в конце концов поднялся на суровую, обветренную вершину, из которой торчало несколько изуродованных деревьев и кустарников, отчаянно боровшихся с бурями и снегами. Здесь он устроил привал.

Наступила ночь. Изголодавшиеся мустанги жадно ели мох. Собака, порыскав в кустах, тоже уже что-то ела – видимо, нашла какую-то падаль. Рогатый Камень достал пеммикан[4] и немного подкрепился. Затем обследовал большой, поросший мхом камень. Камень примерз к земле, и Рогатому Камню стоило немалых усилий отвалить его в сторону. Под ним было отверстие, достаточно широкое, чтобы стройный человек мог в него протиснуться. Рогатый Камень спустился вниз и перенес в подземный ход свои вещи. Отныне здесь будет его временное прибежище. Выбравшись наверх, он вновь закрыл камнем вход в пещеру, который ему когда-то показал отец, и тщательно, не жалея времени и усилий, устранил все следы, чтобы никто не мог даже заподозрить, что этот камень скрывает какую-то тайну. Закончив работу и оставшись довольным результатом, он надел меховую куртку и прислонился к дереву. В кронах деревьев шумел ветер, совы начали ночную охоту. Рогатый Камень задумался.

Он потерял много времени. Зима, суровая пора, сама по себе отпугивающая бледнолицых охотников и искателей золота, только началась, и в ближайшие месяцы ему, скорее всего, не на кого будет охотиться. Друзей, которым он мог бы посвятить свое время, у него не было. В вигвамы дакота, где он считался сыном предателя, ему тоже пути не было, хотя его бывшие братья, возглавляемые Тачункой-Витко, Татанкой-Йотанкой и Махпией-Лутой, не объявляли его своим врагом и не собирались ловить или убивать его. Они дали ему беспрепятственно прийти в горы. Он мог и должен был охотиться, чтобы прокормить себя и защитить своих мустангов от хищников. Он мог и хотел регулярно обходить окрестности, чтобы убивать каждого бледнолицего пришельца. Такова была задача, которую он сам себе поставил. Единственное оставшееся у него дело. Он был теперь всего лишь воин, всего лишь сгусток твердой воли и острого ума, сложная система хорошо натренированных мышц, быстро реагирующих чувств и нервов, предназначенная для убийства, и больше ничего. Он на самом деле не был больше ни сыном – хоть и собирался раз в год видеться с отцом, – ни братом. У него не будет ни вигвама, ни жены. Жив он или умер – какое это, в сущности, имеет значение? Ненависть – бесплодное чувство. Рогатый Камень знал, что может убивать белых людей, но знал также, что они будут приходить вновь и вновь и их будет все больше и больше. Все, что он делал из ненависти, в конце концов оказывалось бесполезным. А дружба была вычеркнута из его жизни, ибо он остался один, вне каких бы то ни было союзов и общин. Какой прок в том, что он стал воином, победителем во всех состязаниях, выдержал испытание жертвы Солнцу, доказал свое превосходство над другими мужчинами?

Он остался один, сын предателя и сам всюду заклейменный подозрением в предательстве.

В душе у него разлилась такая горечь, какой он еще никогда в жизни не испытывал. Если бы он внутренне был более свободным, он заплакал бы, как плакал мальчиком, покидая горную долину, где они с отцом прожили лето, еще полные надежды на то, что все изменится к лучшему. Но он не просто был воспитан воином – суровая жизнь наложила на него такой отпечаток, что он устыдился бы сам себя, если бы позволил себе дать волю чувствам. Глаза его оставались сухими. Такими сухими, что ему было почти больно открывать и закрывать их. Душа его словно взбунтовалась: из горечи вдруг родился гневный протест против всех и всего.

Когда взошло солнце, он не захотел смотреть на него. Отведя мустангов на водопой к ближайшему источнику, он напился сам и, оставив мустангов у воды, вернулся к входу в пещеру, снял меховую куртку и спустился вниз, чтобы как следует изучить подземелье.

Он без труда сориентировался в кромешной темноте, хотя лишь один раз был здесь вместе с отцом несколько лет назад. Пещера уходила куда-то вниз, где разветвлялась на несколько ходов. Рогатый Камень пошел по узкой галерее с растрескавшимися стенами, которая, как он помнил, должна была расширяться, образуя нечто вроде небольшого зала. Идти было нелегко: в некоторых местах приходилось разбирать завалы камней, отвалившихся от стен. Воздух был спертый.