Лизавета Мягчило – Малахитовое сердце (страница 35)

Когда силуэты Смоль и Щека сожрал туман, стало труднее дышать. Теперь в легкие врывался не ее теплый запах, а кислая вонь давленой брусники и сырости.

Джинсы на заднице и под коленями отсырели насквозь, стали ледяными ступни и руки, начали постукивать друг о друга челюсти. Несмотря на все это, Бестужев улыбнулся. Тяжело поднялся, подмигивая совершенно ошалевшему от происходящего Елизарову, бережно прижал к груди ведьминские гримуары.

В сторону деревни двинулись молча, все устали и были морально опустошены. Славик останавливался через каждые два шага. Несмотря на то что Агидель и Саша вели его под руки, обессиленные ноги больше не выдерживали. Ведьма подбадривала, убеждала, что идти осталось совсем немного. Тот сосредоточенно кивал, вытирал испарину со лба и снова повисал на них тяжелым грузом. Действительность еще не дошла до него; перепугавшись за жизнь деревенской ведьмы, Елизаров выгорел, недавняя угроза дорогому для него человеку выжрала его без остатка. Может быть, завтра он будет победно хохотать во всю глотку, глядя на ноги, которые теперь могут ходить. Но пока взгляд парня намертво прикипел к курносому профилю, заляпанному веснушками. О собственном исцелении Славик не думал.

Уже на подходе к избе все поняли, что отдохнуть не удастся. Мерно тикающие в рюкзаке Славика часы показывали без пятнадцати шесть, у калитки столпились деревенские. Кутающиеся в подранные пледы и неказистые безрукавки, они бодро переступали с ноги на ногу, размахивали давно потухшими керосиновыми лампами, негодовали. Громкие крики и споры послышались еще задолго до того, как ребята повернули на свою улицу, Славик выматерился сквозь плотно стиснутые зубы. Заметив толпу, Агидель повторила, добавила пару сочных ругательств, закатывая глаза к робко светлеющему небу.

Первым ребят заметил низкий, напоминающий толстую пивную бочку мужичок. Подпрыгнул, буравя их маленькими круглыми глазками, подтянул сползающие с большого шаровидного живота штаны:

– Вон, идут, отродья юродивые! Сжечь их всех, что терпеть силу бесовскую, приютили их на свои головы!

Возмущенно закричала Зарина, всплеснула руками, белоснежный пуховой платок упал с плеч под ноги бушующей толпы. Ее голос и протестующий рев Ждана потонули в воплях. Десятки глаз были направлены в их сторону. Агидель воинственно приподняла голову, расправила плечи. Ровнее пошел измотанный, опустошенный Славик. Подобрался готовый к словесной атаке и драке Бестужев. Не могли их защитить радушные хозяева, ставшие врагами в родной деревне лишь из-за того, что приютили двух чужаков, пожалели. Молча глядел из-под густых сведенных бровей староста, присевший на скамейку у калитки. Громче всех голосила Софья. Приметив их, старушка ринулась вперед, взлетела вверх сморщенная дряблая рука, опуская на лицо Славика трухлявое отсыревшее полотенце.

– Стоишь на ногах, а? Божедурье, куда тебя бесы понесли, ты погляди, что с деревней по своей прихоти сотворил! – Старушка обвела свободной рукой пространство вокруг. Продолжали наперебой голосить жители, снова взлетело полотенце. – Ноги ему подавай, чай не на брюхе ползал, вольно ездил! Разбудил ее, говори, разбудил?! А ты знаешь, что с первыми петухами у нас гвалт поднялся, сама земля нас прогнать собралась. Все куры сдохли в один миг. Сдурели, с насестов посреди ночи соскочили и давай метаться, пока головы в мясо не раздолбали! Все козы, что в окоте были, козлят сбросили! А пчелы-то мои? Все дохлые, все до одной! Стоили твои ноги нашего голода?!

Очередной удар по голове. Елизаров успел отвернуть лицо, и тряпка пришлась по уху. Не пожалела Софья силы, кожа на месте удара стала алой, заходили злобные желваки на скулах Славы, прищурились глаза.

Замах. Полотенце перехватила рука, покрытая веснушками. И лавина голосов затихла. Люди все так же открывали рты, пытались выдавить хоть слово, испуганно пучили глаза. И все как один поворачивались к деревенской ведьме. Глядя на нее, Бестужев почувствовал, как бодро по спине побежали мурашки. Казалось, из ее зрачков выглядывала сама Чернава. Злая, холодная, величественная и беспощадная. На руке, перехватившей бабкино оружие, отросли, заострились черные когти, сжались в полосу малиновые губы. Она забрала их голоса.

Несокрушимая праведная сила, живое необузданное пламя гнева… Стоящий сзади Саша видел, как задрожали ее ноги, готовые подкоситься от усталости. Как подхватил ее оседающее тело Славик, из последних сил напрягая жилы, чтобы позволить Агидели остаться непобедимой и величественной в чужих глазах. Какая жалкая кроха колдовства осталась в ней после Чернавиного проклятия? Не выжала ли она себя до самого дна?

– А что ты сделала, старуха, чтобы деревня жила в милости, а? Как простились вы с ведьмой, которая берегла ваш покой, защищала от нечисти, уводила непогоду, в засуху тянула к высохшей земле дожди? – В голосе зазвенела сталь, закрылись беззвучно проклинающие рты, народ замешкался, принялся переглядываться. – Кто из вас навестил курган? Где и как Чернава похоронена? А ежели по правилам все было вами сделано, так почему она встала и прокляла?

Глубокий вдох, она сделала шаг вперед, пошатнулась, уводя в сторону руку Елизарова, протянутую, чтобы подхватить, если она начнет падать. Сама. Агидель искупала собственную вину так, как умела. Она не хотела быть пленницей собственных бесов, проступок, на который указала Чернава перед своей второй смертью, теперь глодал ее изнутри.

– А я скажу вам где. На скотомогильнике, рядом с пирующими опарышами и разлагающимися козами. По нраву вам такое пристанище?! – Опустились в землю взгляды, толстый мужичок, говоривший о самосуде, трусливо нырнул за спину своей высокой, тощей, словно жердь, жены. У кого-то из пальцев выскользнула керосиновая лампа, покатилась с пригорка к ведьминым ногам. – Сжечь нас всех? Будьте благодарны, что она была милостива в свой последний час. Что не пошла вырезать деревню, не вошла в каждый дом, не забрала ваших детей! Что порча ее легла на скотину, а не на вас и ваш дурной род, настоящих зверей. Лишь попробуйте обидеть кого-то из нас, и вы на собственной шкуре узнаете, как долго и мучительно можно отдавать Богу душу. Уж я-то постараюсь.

Ее сила иссякла с последним словом. Вот они, люди, хрипели, пытаясь выдавить хоть звук, а вот ледяная хватка на их глотках разжалась, все схватились за шеи, принялись остервенело растирать краснеющую кожу. Выдранная из рук Софьи тряпка теперь лежала в дорожной грязи, ее хозяйка старательно уводила взгляд, жуя тонкую нижнюю губу.

Поднялся со скамейки Беляс, подошел к разъяренной ведьме, в умоляющем жесте протянул широкие ладони:

– Не гневайся, дочка, мы были неправы, жаль, не все это поймут. Не наказывай людей, моя вина за тем стоит – не их. Должен был я проследить за похоронами Чернавы. Ведьма она или нет, но наша. Деревенская. Я здесь староста, но, видать, слеп да глух был, наперед о затаенной обиде Вячко не подумал. И ты прости меня, видел, как к тебе относятся жители, да не заступался, не защищал от страха и злобы людской.

С сокрушенным, тяжелым вздохом Агидель протянула ему руки, чуть сжала дряблые, потемневшие от тяжелой работы мозолистые пальцы старика.

– Не губите себя, Беляс. Она будет ждать вас на другой стороне, но не торопитесь к ней раньше времени, подарите своей Марусе покой. Проживите столько, сколько положено, и проживите достойно. Пусть Марья сможет гордиться вами, пусть ей не будет больно смотреть, как тошно вам живется на этом свете.

Ее голос перешел на шепот, чувства, которые она хотела облечь в теплые слова, задели стариковское сердце. К уголкам морщинистых глаз подступили слезы, мужчина суетливо прикрыл намокшие веки пальцами, неловко кивнул, отступая на шаг.

– Подскажи-ка мне, дочка, где именно похоронена наша Чернава, хочу пойти, повиниться перед ней.

– Мы перехоронили ее у брусничника. Теперь навестить ее сможет каждый. – Холодный взгляд с вызовом обошел всю толпу, люди по-прежнему молчали, опустили головы.

Староста кивнул, погладил ее по руке. Проходя мимо, по плечам похлопал городских парней. Сгорбленная под гнетом своего горя и бегущего вперед времени, его удаляющаяся фигура стала сигналом для всех деревенских. Люди поспешно семенили прочь.

Уставшая Агидель отказалась от провожатых и устало поплелась к своему дому, подгоняя трусливый народ. Ждан придержал перед парнями калитку, с широкой искренней улыбкой пожал стоящему Елизару руку:

– Поздравляю, Слава, добился своего. Вы только переночуйте сегодня, мальцы, на сеновале. Шишимора от вас деру дала, наш домовой ее к себе не пустил, посеменила куда-то прочь мелкая нечисть. А вот здешний дедушка домовик гневаться будет, потерял свою женку, дурковать ночью может. Не берите до головы кур, скотину всегда новую завести можно, а вот людская жизнь бесценна, хорошо, что себя сберегли и дурное дело поправили.

Поблагодарив за предупреждение, Бестужев с Елизаровым завернули к небольшой пристройке рядом с пустым курятником. Лучше обколоть бока и лицо о душистое, приятно пахнущее сено, чем проснуться от звука летящего в голову мясницкого ножа. Стоило им вскарабкаться по лестнице сеновала на второй этаж и опустить головы на сложенные лодочкой ладони, как оба провалились в пустое липкое забытье.