Лиза Си – Остров русалок (страница 18)
Обо всем этом мы с Ми Чжа узнавали где могли — когда мы были в Хадо и проходили мимо дерева на деревенской площади, до нас доносились разговоры мужчин, а в пансионе во Владивостоке мы слушали радио. Приезжая на Чеджудо, мы видели своими глазами, что японских солдат стало еще больше. Для одиноких девушек они всегда были опасны, но теперь японцы стали угрожать женщинам любого возраста. Бабушкам, которые когда-то собирались на берегу, чтобы поболтать и развлечься, установили обязательную квоту сбора и сушки водорослей, потому что водоросли использовались в производстве пороха. Но самая большая опасность грозила мужчинам и юношам: их ловили и отправляли в японскую армию, часто не давая даже предупредить семью.
Вот так мы и оказались возле Владивостока. Мне недавно исполнилось двадцать один, у Ми Чжа день рождения был через несколько месяцев. Я все так же была благодарна судьбе за дружбу Ми Чжа, ее чудесный голос и отвагу. Поначалу мы надеялись привыкнуть к тому, насколько во Владивостоке холодно и на суше, и на море, — на Чеджудо зимой тоже бывали морозы, вокруг луж в зоне прилива лежал снег, а когда мы раскладывали костюмы для ныряния сушиться на камнях, они замерзали. Но мы так и не привыкли: холода на родине не могли сравниться с холодами во Владивостоке. Нам с Ми Чжа оставалось повторять друг другу, что дело того стоит, мы ведь доросли до возраста, когда нужно скопить достаточно денег, чтобы выйти замуж и завести свое хозяйство.
Лодочник выключил двигатель. Лодка плясала на волнах, словно кусок плавучей древесины. Ми Чжа, сестры Кан и я сняли пальто, шарфы и шапки. Хлопковые костюмы для ныряния и легкие куртки для тепла уже и так были на нас. У остальных костюмы были белые, но у меня как раз шли месячные, так что я надела черный. Месячные обычно начинались в семнадцать, но у
Я совершила приношение морскому богу-дракону от своего имени, как и каждый раз, когда уходила в подводное царство, — по обычаю, это требовалось от любой женщины, потерявшей в море кого-то из родственников. Потом я взяла свое снаряжение. Мы начали по очереди прыгать с лодки в море. Нигде вода не была такой холодной, как во Владивостоке, — море там не замерзало только благодаря соли. Дрожь всегда пряталась где-то у меня в груди, а теперь она пробрала все тело. Я заставила себя забыть о физической боли, сосредоточившись на том, что надо работать. Вдохнув, я развернулась головой вниз и оттолкнулась. При этом я почувствовала, как заводится мотор лодки и течение меняется: лодочник уплыл, и мы четверо остались одни. Старик лодочник не страховал нас, а просто вез до места. Он остановился недалеко, так что докричаться до него было можно, но если бы одна из нас попала в беду, помочь он бы не сумел. Обычно он ловил рыбу на удочку или сетью, чтобы не скучать.
Я погружалась и всплывала. Ми Чжа держалась рядом, но не настолько близко, чтобы успеть схватить добычу, которую приглядела я. Мы соревновались, но уважали друг друга. А еще мы внимательно следили за всем, что происходит вокруг. Дельфины нас не пугали, но вот акулы — другое дело, особенно в те дни, когда из меня текла кровь.
Через полчаса мы услышали, как лодка скользит к нам по воде. Я присмотрела в расщелине осьминога, но от вибрации лодочного мотора он ушел подальше в темную глубь. Я решила вернуться за ним потом. Мы всплыли на поверхность и направились к лодке, а старик поднял на борт наши сети. Потом мы залезли по веревочной лестнице в лодку — сильный ветер насквозь пронизывал наши мокрые хлопчатобумажные костюмы — и поспешили в каюту. Там уже горела жаровня, а лодочник приготовил корыто с обжигающе горячей водой, чтобы мы могли попарить ноги. Мы с Ми Чжа сидели вплотную друг к другу, бедром к бедру. Кожа у нас покрылась мурашками, а вены были такие тоненькие и жалкие, будто от безжалостного холода кровь в них усохла и стала течь медленнее.
— Я нашла пять морских ежей, — сказала Ку Сун. Зубы у нее так стучали, что слова едва можно было разобрать.
На голос Ку Чжа холод повлиял еще сильнее.
— И что? А я морское ушко нашла!
— Тебе повезло, но я-то осьминога поймала, — довольно ухмыльнулась Ми Чжа.
И так далее и тому подобное, потому что хвастаться — это право и обязанность
Несмотря на опасность, трудности и жертвы, а может, именно из-за них каждая из нас стремилась к одному: стать лучшей среди ныряльщиц. Все мы знали, как опасно отковыривать морское ушко, а поймать осьминога было еще почетнее — и опаснее. Но если одна из нас станет лучшей
— Нет места в море, до которого я не могла бы добраться! — гордо заявила Ми Чжа, потом подтолкнула меня бедром, чтобы я тоже что-нибудь сказала.
— Я так хорошо ныряю, что могла бы приготовить обед под водой и съесть его там же, — похвасталась я. Тут со мной никто не мог поспорить: я погружалась глубже и оставалась в воде дольше, чем все ныряльщицы из нашей группы. Дома люди говорили, что это, наверное, потому, что я оставалась с матерью, пока она не умерла, и от этого легкие у меня растянулись больше обычного объема для девушки моего возраста и опыта.
Когда полчаса отдыха закончились, мы вышли наружу, взяли снаряжение и нырнули. Лодочник снова отошел, чтобы не тревожить морских тварей, на которых мы охотились. Полчаса в воде, полчаса согреться, и опять, и снова. Мы часто приплывали сюда — тут улов был разнообразный. Иногда мы отправлялись на участок со множеством морских ушек или на поле, где водились трепанги. Иногда мы даже выходили ночью — все знали, что так наловишь больше морских ежей.
На четвертом погружении мы почувствовали глубокую вибрацию в воде: к нам шел корабль. Морские твари попрятались по пещерам и щелям. Пока вода не успокоится, мы ничего не сможем собрать, но, возможно, сумеем заработать. Нам говорили, что японским солдатам не прожить и дня без икры морских ежей, а китайцы любили сушеных кальмаров, рыбу и осьминогов — они таскали их с собой в рюкзаках. А русским было все равно: они ели что угодно.
Лодочник подобрал нас, и мы надели пальто, чтобы согреться. Советские граждане в войне на Тихом океане не участвовали и считались относительно безвредными. Если бы корабль был японским, нам пришлось бы нырять, а торговлю оставить лодочнику: японские демоны воровали девушек и увозили в специальные лагеря, где заставляли служить женщинами для утешения японских солдат. Но на этом корабле флаг был американский.
Американский эсминец подошел поближе, и нашу лодку настигла килевая качка. Эсминец был длинный, но не такой уж высокий. На борт высыпали десятки матросов. Они смотрели на нас и что-то кричали. Слов было не разобрать, но там стояли молодые парни, которые давно покинули дом, а на корабле обходились без женщин. И так понятно было, что им одиноко и они перевозбудились. Какой-то человек в фуражке, не похожей на фуражки остальных моряков, дал нам знак подойти ближе. С корабля сбросили веревочную лестницу, и Ку Чжа ее поймала. Пятеро моряков заскользили по этой лестнице вниз, точно пауки. Первый из них, едва спустившись на борт нашей лодки, вытащил оружие. Такое часто случалось. Мы четверо подняли руки; Ку Чжа так и держала лестницу.
Человек в особенной фуражке что-то скомандовал своим людям и стал показывать на разные места на борту, которые следовало обыскать. Оружия, разумеется, не нашли. Как только американцы поняли, что в лодке только старик и ныряльщицы, человек в особенной фуражке отдал приказ, и через пару минут по веревочной лестнице к нам спустился кок в фартуке, покрытом жирными пятнами. Кок стал орать, будто надеялся, что крик мы лучше поймем, а когда это не помогло, сложил пальцы щепоткой и постучал по губам: «Еда». Потом он хлопнул по груди раскрытой ладонью: «Я заплачу».
Ку Сун, Ми Чжа и я раскрыли сети, показывая морских ежей. Кок покачал головой. Ми Чжа подняла пойманного ею осьминога. Кок провел рукой по горлу: «Нет!» Я поманила его к другой сети, где лежали уже рассортированные морские слизни. Я взяла одного, поднесла отверстие к губам и высосала сочный кусочек, потом улыбнулась коку, стараясь передать, как это вкусно. Потом я взяла две пригоршни слизней и протянула их ему, жестом предлагая взять.
— Хорошая цена, — сказала я на своем диалекте.
Кок показал пальцем на слизней, потом на матросов, а потом ткнул себе в горло, изображая, будто его сейчас вырвет. Ну зачем так оскорбительно себя вести?
Наконец кок сложил ладони вместе и начал изображать ими волны, а потом вопросительно посмотрел на меня. Это должно было означать: «У вас есть рыба?»
— У меня есть рыба! — вмешался старый лодочник, хоть кок его и не понимал. — Идите сюда!
Американский кок купил у старика четыре рыбины. Отлично. Он тут сидел на своей лодке и рыбачил от безделья, пока мы работали. А теперь мы еще и потратили напрасно полчаса, в которые могли бы нырять.
Американцы залезли обратно по своей веревочной лестнице, и наши суда разошлись. Эсминец пошел прочь, а нашу лодку еще какое-то время покачивало и болтало в его кильватерном следе.