Лиза Си – Остров русалок (страница 17)

Научные термины для Ён Сук ничего не значат, и, похоже, по ее лицу это заметно, потому что врач объясняет:

— Когда ствол головного мозга забывает послать сигнал, что вам нужен воздух, вы теряете сознание в воде. Но продолжаете дышать… водой. Если бы вокруг не было людей…

— Я знаю. Это называют «тихо утонуть», — кивает Ён Сук. Так хэнё говорят, когда ныряльщица теряет способность думать и вдыхает так, будто она на суше. — Я недостаточно следила за дыханием, но дело не в этом.

— Откуда вы знаете?

— Просто знаю.

— Ладно, — говорит доктор Шин, когда понимает, что больше пожилая пациентка ничего добавлять не собирается. Она продолжает размышлять вслух: — Это явно не сердечный приступ. Может, азотное опьянение? Глубоководное погружение способно привести к ухудшению функций организма, но оно дает и ощущение эйфории: потерю здравомыслия и забывчивость, как при бурной радости. Есть мнение, что именно ради этого ощущения восторга хэнё и тянет в море. — Она поджимает губы, отрывисто кивает и переключается на пациентку. — И что же, вы позабыли о дыхании и расстоянии до поверхности, поскольку испытывали возбуждение, восторг и радость, будто оказались вне собственного тела?

Ён Сук ее почти не слушает. У нее все болит, но она не хочет в этом признаваться. Как можно было свалять такого дурака, говорит она себе. Она уверена, что врач думает то же самое.

— А может, дело в холоде? — спрашивает доктор Шин. — В холодной воде человеческое тело очень быстро остывает.

— Знаю. Я ныряла зимой. В России…

— Да, я слышала.

Значит, доктору Шин известна история Ён Сук.

— Вам нужно быть осторожнее, — замечает доктор. — У вас опасная работа. Можете себе представить, чтобы мужчины с ней справились?

— Да куда там! — восклицает Ён Сук. — Всем известно, что в холодной воде у них члены сморщатся и отвалятся.

Доктор качает головой и смеется.

Ён Сук становится серьезной.

— Я видела, как хэнё мгновенно умирают, попав в холодную воду.

— У них останавливается сердце…

— Но сегодня не очень холодно.

— Да какая разница? — В голосе доктора Шин прорывается нетерпение. — В вашем возрасте даже в теплую погоду нырять опасно!

— У меня немного немеет правая сторона тела, — внезапно признается Ён Сук, хотя на самом деле все намного хуже: ноющая боль превратилась в жгучую.

— У женщин, которые ныряли столько лет, часто бывают удары. — Доктор Шин задумчиво смотрит на нее. — Похоже, вам больно.

— Да, все тело болит.

Глаза у доктора вспыхивают. Похоже, она нашла ответ.

— Я должна была сразу догадаться, в чем дело, но это сложно, когда пациенты не хотят говорить. Вы же ныряете, задерживая дыхание. Думаю, у вас кессонная болезнь.

— Да не настолько глубоко я ныряла…

— Вы все учились погружаться у матерей и бабушек, но метод, которому вас научили, очень вреден. Вы каждый раз делаете много коротких вдохов, потом глубоко ныряете, надолго задерживая дыхание, и быстро всплываете. И потом снова то же самое, и снова, и снова, так? Это просто ужасно и очень опасно. Кессонная болезнь как она есть. Вам повезло, что пузырьки воздуха у вас в венах и легких не дошли до мозга.

Ён Сук вздыхает. Она не первая хэнё на Чеджудо, которую отправляют в гипербарическую камеру. Но она все равно беспокоится.

— А я смогу снова нырять?

Доктор разглядывает свой стетоскоп, чтобы не встречаться взглядом с Ён Сук.

— Рано или поздно вам уже не удастся обманывать природу и превышать возможности человеческого тела, но не уверена, что вы перестанете нырять, если я велю вам перестать… — Поскольку пациентка молчит, доктор продолжает: — Что будет в следующий раз, когда вы потеряете сознание под водой? Внезапная смерть в вашем возрасте меня ни капли не удивит.

Ён Сук отключается, не желая слушать нотации.

Ее везут по коридорам в другой кабинет, и она закрывает глаза. Сестры помогают ей забраться в трубу, которая похожа на гроб, только с окошком, через которое можно глядеть наружу. В камере придется провести несколько часов, говорят ей.

— Поставить музыку? — спрашивает одна из сестер.

Ён Сук качает головой. Сестра приглушает свет.

— Я тут рядом. Вы не одна.

Но в камере Ён Сук одна. Она думает о том, что раньше, до появления современной медицины, она бы умерла. Но раньше за ней присмотрела бы Ми Чжа… Не успевает она оглянуться, как ее нагоняют мысли, которых она избегала со вчерашнего дня, с тех пор, как встретила то семейство.

ЧАСТЬ II

ЛЮБОВЬ

ВЕСНА 1944 ГОДА — ОСЕНЬ 1946 ГОДА

ДАЛЬНИЕ ВОДНЫЕ РАБОТЫ

Февраль 1944 года

— Неужели мать меня рожала только для того, чтобы у меня все руки были в мозолях? — пропела Ми Чжа.

— Неужели мать меня рожала только ради будущих денег? — спели мы ей в ответ.

— Смотрите, как хорошо плывет наш лодочник! — вывела Ми Чжа следующую фразу.

— Ох уж эти деньги — деньги всегда молчат, — ответили мы, подхватывая ритм. — Ох уж эти деньги — деньги, которые я заберу домой. Плыви, лодочник, плыви!

Такие песни мне нравились гораздо больше, чем обычные тоскливые плачи сестер Кан про то, как матери тоскуют по детям или как трудно жить со свекровью. Сестры очень изменились с тех пор, как вышли замуж и родили детей. Теперь с ними было уже не так весело. Они будто забыли, что когда-то шепотом рассказывали, как встречались с парнями в подземных лавовых тоннелях и целовались на вершине вулканического холма. Они забыли, как приятно петь ради удовольствия. Нам всем было на что пожаловаться, но вряд ли от этого становилось веселее на душе или легче телу.

Стоял февраль, и до восхода солнца было еще далеко. Лодку покачивало на мелких волнах у побережья Владивостока. Мы съежились у жаровни, но ее тепла не хватало, чтобы справиться с пробиравшей меня дрожью, которая шла откуда-то из глубины. Тратить деньги на чай было жалко, так что мы пили кипяток. Мне хотелось есть; впрочем, этого мне всегда хотелось. От работы и от холода, заставлявшего меня постоянно дрожать — что на суше, что в лодке, что в море, — ресурсы организма тратились быстрее, чем я успевала их восполнять.

Мне хотелось домой, на остров, но это было невозможно. Когда мне исполнилось шестнадцать, мой самый младший брат умер от лихорадки — всего за три дня сгорел. Четыре раза мой отец привязывал поперек нашего дверного проема золоченую веревку с сушеным красным перцем чили в знак того, что в доме родился сын, и дважды — сосновые ветки, чтобы сообщить соседям, что родилась дочь-добытчица. Если бы наша семья все еще была полной, мать перевернула бы колыбель четвертого брата перед святилищем Хальман Самсын, чтобы показать, что отпускает его. Но мать покинула нас, и ритуал выпал на мою долю. После смерти малыша лица оставшихся братьев и сестры осунулись от горя и безнадежности. Сестре было всего одиннадцать — слишком ранний возраст, чтобы помогать. Поскольку братья не ходили в школу, они бездельничали дома или носились по деревне и влипали в неприятности. Отец вел хозяйство, сидел с друзьями под деревом на площади и не приводил новую жену, так что только я могла как-то изменить нашу жизнь.

После того как на глазах у меня умерла мать, мне не хотелось даже видеть океан, не то что нырять, но мне некуда было от него деться. Главой кооператива выбрали До Сэн. Я и сама чувствовала тяжесть вины за несчастье с матушкой, а До Сэн показывала, насколько подозрительной считает мою роль в смерти матери и происшествии с Ю Ри, назначая меня на пустые участки бухт и рифов. А мне надо было зарабатывать деньги, чтобы покупать еду и все остальное на нужды семьи. К счастью, у меня оставался выбор. К тому моменту уже четверть населения Чеджудо переехала в Японию. Мужчины работали на производстве железа и эмали, а женщины — на ткацких и швейных фабриках. А некоторые уезжали учиться. Кроме учебы и японских фабрик был только один способ законно покинуть Чеджудо: хэнё с острова нанимали на подводные работы в других странах. Я никогда нигде не училась и не хотела работать на фабрике, в закрытом помещении, так что пять лет назад, когда в деревню приехал вербовщик на грузовике-платформе, чтобы найти хэнё на летние заработки, я записалась на дальние водные работы.

— Я тоже поеду, — заявила Ми Чжа.

Я умоляла ее одуматься:

— Там будет трудно.

— Но что мне делать на Чеджудо без тебя?

Мы поехали с сестрами Кан — они уже успели родить сыновей и два сезона работали вне дома. Все вчетвером мы залезли в кузов грузовика — я впервые оказалась в машине — и ездили на нем по прибрежным деревням, пока вербовщик не набрал хэнё сразу на много лодок. Потом мы поехали в порт Чеджу, сели на паром, и он запыхтел по неспокойным волнам, преодолевая пятьсот километров до Китая. На следующий год мы поплыли на двести километров к востоку по огромным волнам до Японии. Еще через год мы сто километров плыли до материковой Кореи через пролив Чеджу, и всю дорогу нас трясло, а на материке мы сели на паром до Советского Союза. Мы слышали, что там заработки лучше всего. Последние два года мы с Ми Чжа нанимались во Владивосток и на летние заработки, и на зимние — то есть уезжали на девять месяцев и возвращались на Чеджудо только в августе, когда поспевал урожай сладкого картофеля.

Так что целых пять лет Ми Чжа писала свое имя на контрактах, а я ставила отпечаток пальца в знак того, что мы нанялись на дальние работы. За эти годы весь мир перевернулся вверх дном, не только наш остров. Несколько десятилетий власть Японии на Чеджудо была абсолютно устойчивой, хотя оккупантов все и ненавидели. Корея уже тридцать четыре года являлась колонией Японии. Да, ситуация была напряженной: японские колонисты могли совершенно безнаказанно над нами издеваться, они нас использовали. Из всех методов борьбы нам оставались только забастовки и марши, но японцы в конечном итоге все равно побеждали. А потом, три года назад, им стало мало колонизации Кореи и вторжения в Китай, и они пошли в наступление через Тихий океан. Америка вступила в войну, и вокруг начались бои.