Лиза Громовая – Каникулы в Овражье (страница 2)

А наутро блюдце было пустое. Хотя кот всю ночь, как выяснилось, продрых на крыльце снаружи, за закрытой дверью.

В кухне стало очень тихо.

— Это кот, — сказал Ден не очень уверенно. — Как-то залез. И тень — артефакт сжатия, ночная съёмка часто с такими помехами, сто процентов.

— Кот спал на улице, дверь была закрыта, — напомнила Лена. — И артефакт сжатия не пьёт молоко.

Ден насупился и замолчал. Версии кончились второй раз за два дня.

Вика смотрела на пустое блюдце с видом человека, чьи слова наконец подтвердились документально.

— Молоко он любит, — сказала она негромко. — Это вы его, Костя, сами того не зная, и задобрили. Домовому первое угощение — молоко да хлеб. Вы ему поднесли — он и подобрел. Видите, и ключ на место положил, не в крупу спрятал, как раньше. Это он спасибо так говорит.

Костя посмотрел на блюдце, потом на свои руки, которыми наливал молоко, и сказал растерянно:

— Так я ж коту

— А получилось — хозяину, — улыбнулась Вика.

Тёма уже не слушал. Тёма заливал ролик. «Поставили камеру на ночь в старом доме и сняли ВОТ ЭТО» — гремел заголовок. К обеду под видео была тысяча комментариев. Половина писала «постановка, нитку видно», другая половина — «у бабушки в деревне точь-в-точь так было, кормите домового, не обижайте». Нашлись и подписчики-детективы, по кадрам разбиравшие тень. Ролик пошёл в рост — первый их по-настоящему заметный ролик.

А Вика тем вечером устроила всем небольшой инструктаж, и на этот раз её, после блюдца-то, слушали уже внимательнее.

— Раз он с нами знакомится, давайте по-человечески. Поздоровались — это мы вроде сделали. Молоко — ему нравится, ставим теперь по вечерам, не жалко. Угол ему оставим — вон тот, за печкой, не лезем туда, барахло не складываем, это его место. Не материмся в доме, не свистим. И вещи он предпочитает брать у того, кто неаккуратный, — она выразительно посмотрела на Дена, — так что прибирай за собой инструмент, и перестанет в крупу прятать.

— Я не буду кормить молоком галлюцинацию, — упёрся было Ден.

Но молоко по вечерам с того дня стало появляться у печки само — кто-нибудь да наливал, мимоходом, будто так и надо. И пропажи прекратились. А по утрам в Теремке стало как-то подметено и прибрано, хотя график уборки они так и не завели.

Дом обживался. Вернее — они обживались в доме, где хозяин был до них и никуда уходить не собирался.

А ночью, когда все угомонились, сверху, с запертого чердака, послышалось вдруг тихое, протяжное — не то вздох, не то шаги. Все пятеро замерли в спальниках и уставились в тёмный потолок.

— Это тоже он? — шёпотом спросил Костя.

— Снизу он, за печкой, — так же шёпотом ответила Вика, глядя вверх. — А там, наверху это кто-то другой.

Никто в ту ночь больше толком не уснул. А Тёма, лёжа в темноте, думал только об одном: что завтра они полезут на чердак. И что в этот раз он камеру точно не забудет.

Глава 3

На чердак полезли с утра, всей компанией, на адреналине после ночных шагов. Люк был припёрт сверху старым сундуком — пришлось Дену поднажать. Откинули крышку, поднялась пыль, и в столбе света из слухового окошка открылся чердак.

Там была целая жизнь.

Старый сундук, окованный железными полосами. Прялка. Связки сушёных, давно осыпавшихся трав под стрехой. Стопка пожелтевших фотографий. Детская деревянная лошадка без колеса. Подшивки газет, перевязанные бечёвкой. Чугунный утюг. И в дальнем углу, за печной трубой, — маленькое опрятное место: старая подстилка, щербатое блюдечко и аккуратно сложенная ветхая одежонка. Угол был чистый, ухоженный, в отличие от остального захламлённого чердака. Будто там кто-то жил.

Тёма снимал, понизив голос до шёпота, как в настоящем хорроре:

— Ребят, вы это видите. Чей-то угол. Кто-то тут обитает.

Вика разглядывала фотографии. С них смотрели люди в старой одежде: семья, дети, потом всё меньше людей, потом — один старик, на последних снимках совсем седой, с собакой, на фоне этого самого дома.

— Это прежний хозяин, — сказала Лена тихо. — Мне риелтор говорил. Дед тут жил долго, один под конец. Семья разъехалась, старуха померла давно. А он один доживал, дом держал. Год назад его не стало. Наследники с продажей не хотели возиться — вот нам и досталось за бесценок.

Все притихли. Чужая жизнь, разложенная по чердаку, смотрела на них с фотографий, и шутить расхотелось.

В этот момент снизу раздался голос:

— Эй! Живые есть? Калитка нараспашку!

Они слезли с чердака и обнаружили во дворе соседа — кряжистого деда лет семидесяти в кепке, с хитрыми глазами. Он представился Кузьмичом, сказал, что живёт через два двора, один тут зимует, и пришёл поглядеть на новых хозяев Тихонова дома.

— Тихонов — это который дед был? — спросила Лена.

— Он, Тихон Палыч, — кивнул Кузьмич. — Хороший был старик. Дом любил, держал в порядке до последнего. — Он оглядел компанию, городскую, с телефонами, и усмехнулся в усы. — Ну как вам тут? Спокойно ночуется али нет?

— А что? — насторожился Тёма, чуя контент.

— Да ничего, — невинно сказал Кузьмич. — Дом-то старый. Хозяин в нём был, и после хозяина хозяин остался. При таком доме завсегда кто-то живёт, окромя людей. Домовой. Сто лет, поди, при этих стенах. Вы с ним ладьте, не обижайте — он дом стережёт. А на чердаке-то — дед прищурился, — на чердаке у Тихона кот жил, старый, лет двадцати. Помер ещё до хозяина. Кот, говорят, тоже не всякий уходит. Особливо коли его кормили да любили.

И ушёл, оставив пятерых горожан переваривать это посреди двора.

— Кот, — медленно сказал Костя. — На чердаке. Угол с блюдечком. Кот.

— А я молоко — начал Костя и осёкся.

— А ты молоко поставил, — закончила Вика. — И домовому внизу, и, видать, тому, кто наверху. Ты, Костя, у нас прям дипломат. Всех задобрил, сам не зная.

Ден стоял молча. Он, человек трезвого ума, за три дня получил: прибранный неизвестно кем инструмент, тень на видео, выпитое за запертой дверью молоко, а теперь ещё дедов рассказ, который слишком хорошо ложился на всё, что они видели. Логичные версии у Дена кончились окончательно. Он этого вслух не признал — но молоко вечером налил сам, первый, не дожидаясь напоминаний. Молча. На всякий случай.

Решили так: угол на чердаке не трогать, прибраться вокруг, но место сторожа оставить как есть, поставить туда свежее блюдечко. Вика поклонилась чердачному углу, поздоровалась честь по чести. Даже Тёма, обычно думавший только об охватах, притих и сказал в пустоту: «Живите, мы не помешаем».

А потом Тёма смонтировал из всего этого ролик. Не дешёвую пугалку, а по-настоящему — историю: дом, где сто лет жил один дед, его вещи на чердаке, его кот, его домовой, фотографии, на которых семья тает до одного седого старика с котом. Голос за кадром, тихая музыка, реальные кадры пыльного чердака и опрятного уголка сторожа. В конце — как они ставят свежее молоко и говорят дому «живи».

Этот ролик залетел.

Не «тысяча комментариев» залетел, а по-настоящему: миллионы просмотров за сутки, репосты, дуэты, слёзные комменты на полстраницы. «Я плачу», «у меня дед так же доживал», «покормите за меня домового», «это лучшее, что я видел в этом приложении». За ночь у блога «Теремок на отшибе» стало больше подписчиков, чем Тёма мечтал набрать за год. Нашлись, конечно, и те, кто кричал «постановка», — но их перекрикивали тысячи тех, кому история легла на сердце.

Друзья сидели вечером во дворе, ошарашенные внезапной славой, и не очень понимали, что с ней теперь делать.

— Получается, — сказал Тёма, разглядывая растущие цифры, — наш главный автор контента — дед, которого мы не застали, его умерший кот и домовой.

— Получается, — согласилась Лена. — Так что давайте с ними по-человечески. Не ради просмотров. Просто мы же теперь тут живём. С ними.

С той ночи Теремок их принял окончательно. Шаги наверху и шорохи за печкой стали привычными, домашними, нестрашными — как звуки, под которые хорошо засыпать, зная, что дом не пустой и кто-то его сторожит.

А наутро Костя проснулся раньше всех, полный энтузиазма, и объявил за чаем новую гениальную идею для блога:

— Так. Народу зашло про мистику и быт. Значит, что у нас дальше по плану самое аутентичное и залётное? Банька! Затопим старую баню по-чёрному, снимем настоящий деревенский пар, это разорвёт всех.

Вика поперхнулась чаем.

— Костя. В баню. С уважением. Там свой хозяин. Банник. И он, в отличие от домового, добротой не славится.

— Да ладно, — отмахнулся Костя. — Мы уже со всеми подружились. Подумаешь, ещё один.

Ден тяжело вздохнул, налил домовому молока — уже совсем по привычке — и пошёл искать, чем растапливают баню. Он чувствовал, что спокойная жизнь кончилась.

Глава 4

Слава, свалившаяся на блог «Теремок на отшибе» после ролика про чердак, ударила Косте в голову сильнее, чем остальным. Если про деда и кота зашло на миллионы, рассуждал Костя, то настоящая деревенская баня по-чёрному порвёт всех.

Банька стояла в дальнем углу огорода — приземистая, чёрная, без трубы. Топилась она по старинке: дым от каменки шёл прямо в парилку и выходил в оконце и приоткрытую дверь, отчего стены внутри были закопчены до угольной черноты. Оттого и «по-чёрному».

— Ден, она вообще цела? — спросил Костя, заглядывая внутрь.

Ден обстучал стены, потыкал каменку, проверил полок.

— На удивление цела. Сруб крепкий, каменка целая, полок менять не надо. Прежний хозяин её, видать, в порядке держал. Протопить — и можно париться. Тут и чинить нечего, только вымести.