Лиза Громовая – Каникулы в Овражье (страница 3)

— Отлично! — Костя потёр руки. — Сегодня и затопим. Тёма, готовь камеру. «Первая баня по-чёрному в проклятом доме». Это золото.

Тут подала голос Вика, которая, после истории с домовым, чувствовала себя в своём праве:

— Ребят. Стоп. В баню так с наскоку не лезут. У бани свой хозяин. Банник. И он, в отличие от нашего домового, не белый и пушистый. Баня — место нечистое, тут даже иконы не вешают и не крестятся. Банник может быть злой, может запарить, кипятком обдать, навалиться, напугать до полусмерти. С ним правила строгие.

— Опять правила, — простонал Тёма. — Вика, у нас контент горит.

— Хочешь без правил — будет тебе контент, — мрачно пообещала Вика. — В реанимации. Записывайте. Первое: мыться в три смены, по очереди, а третий пар — баннику, его не занимать, последним в баню не лезть, особенно одному. Второе: ночью, после заката, в баню не ходить — это его время. Третье: не шуметь, не ругаться, не хвастать, не смеяться над ним. Четвёртое: попарился — поблагодари, оставь ему воды в шайке, веник, обмылок, скажи: «Тебе на баню, нам на здоровье». И уходя не оглядывайся, всю воду не выливай. Поняли?

— Поняли, поняли, — отмахнулся Тёма. — Воду оставь, не свисти, третий пар чёрту. Записал. Костя, топи.

Костя затопил. И вот тут случилось то, что потом долго обсуждали: Костя, сам того не осознавая, всё сделал правильно. Он, как добрая душа, ещё растапливая, поставил в углу баньки полную шайку чистой воды, прислонил рядом свежий веник и, дурачась, но беззлобно, сказал в закопчённую темноту: «Ну, хозяин, принимай, не серчай, мы помыться да поснимать». Точь-в-точь как с молоком домовому — по доброте, не по науке.

Банька протопилась часа за три, загудела жаром. Первым пошёл париться Костя — отснял для блога, как поддаёт пару, как охаживает себя веником, балагуря на камеру. Вышел красный, довольный, живой.

— Шикарно! — объявил он. — Пар мягкий, дух — обалдеть. Хозяин нормальный мужик, не обижает. Следующий!

Дальше пошли по очереди, и всё было хорошо — пока дело не дошло до жадных до контента.

Тёма полез в баню уже в сумерках — нарочно, для драмы: «ночная баня по-чёрному, страшный контент». Полез один, с камерой, хотя Вика верещала, что после заката и в одиночку — нельзя. Полез последним, заняв тот самый третий пар, который баннику. И в парилке, разгорячённый, стал, как обычно, вещать на камеру, рисуясь:

— Ну что, ребят, вот она, баня по-чёрному, ночью, и никакого банника тут, конечно, нет, всё это деревенские сказки, я тут один, и

Свет в предбаннике погас. Фонарик на телефоне моргнул и потух, хотя заряд был полный. В кромешной черноте закопчённой парилки Тёма остался один.

А потом каменка зашипела.

Зашипела так, будто на неё плеснули целый ковш, — хотя Тёма не плескал, — и в лицо ему ударила волна обжигающего пара, плотная, злая, не банный жар, а будто кто дыхнул кипятком. Тёма задохнулся, отшатнулся. На полке рядом, в темноте, что-то тяжело осело — будто кто-то грузный сел рядом, и доска прогнулась под чужим весом. И Тёма спиной, мокрой спиной, ясно почувствовал прикосновение — широкую, мокрую, очень горячую ладонь, которая легла ему между лопаток и легонько, почти ласково, толкнула.

Тёма заорал так, что слышала вся деревня.

Он рванулся к двери — а дверь не открывалась. Держала, будто кто навалился с той стороны. Тёма колотил, выл, дёргал, а пар всё поддавал, и темнота дышала жаром, и кто-то невидимый, тяжёлый, был тут, рядом, и явно забавлялся. Когда дверь наконец поддалась — Тёма пробкой вылетел в предбанник и кубарем во двор, в одном полотенце, красный, ошпаренный, с выпученными глазами.

Следом, решив, что друг застрял, в баню сунулся Ден — скептик, презрительно фыркавший на «сказки». Он даже сказал вслух, входя: «Да нет тут никого, сейчас покажу». Банник показал. Дена в темноте ровно, без замаха, отхлестало по спине — будто кто прошёлся веником, не больно, но обидно и ясно, — и обдало паром, и он вылетел следом за Тёмой, ругаясь и хлопая себя по горящей спине, на которой наутро обнаружились розовые полосы, как от веника.

Во дворе, в сумерках, собралась живописная картина: двое взрослых парней в полотенцах, красные, ошпаренные, трясущиеся, и над ними — Вика, со скрещёнными руками и непередаваемым выражением «я же говорила».

А из бани неторопливо вышел Костя — спокойный, распаренный, благостный.

— Вы чего орёте? — удивился он. — Я ещё разок зашёл, добавки. Нормально всё. Хозяин добрый.

— Добрый?! — взвыл Тёма. — Он меня чуть не сварил! Он меня ТРОГАЛ!

— А ты воды ему оставил? — спросила Вика. — Поблагодарил? Вовремя ушёл? Один не лез, последним не лез, не хвастал, что его нет?

Тёма виновато молчал. Он сделал ровно всё наоборот.

— А Костя, — продолжала Вика, — воды поставил, веник оставил, поздоровался, поблагодарил, парился первым и недолго. Вот его банник и привечает, как своего. Костя у нас опять, сам не зная, всё по уму сделал. А вы полезли нахрапом, ночью, с насмешкой — он вам и показал, чьё место. Скажите спасибо, что легко отделались. Банник, когда всерьёз осерчает, и запарить может насмерть. Это он вас просто проучил.

Притихли все, даже Ден. Спина у него горела вполне реальными полосами, которые «артефактом сжатия» при всём желании не объяснишь.

Мирились с банником по всем правилам. Костя, как полномочный посол, сходил, оставил свежей воды, веник, обмылок, поблагодарил за всех и повинился за бестолковых друзей. Тёма, прежде чем снова сунуться в баню (а сунуться пришлось — недоснял), долго кланялся в дверях и обещал больше не хвастать. Банник, видимо, извинения принял: больше никого не шпарил, хотя в бане теперь все вели себя тихо и почтительно, как в гостях у строгого, но справедливого хозяина.

А блог тем временем получил новый удар славы. Те кадры, что Тёма всё же успел снять до того, как погас свет, — заклинившая дверь, шипящая сама собой каменка, его собственный нечеловеческий вопль — сложились в ролик «Затопили баню по-чёрному в доме с нечистью зря». Ролик собрал ещё миллион, комментарии разделились на «постановка, актёр переигрывает» и «никогда не лезьте в баню ночью одни, дед правильно говорил». А отдельная партия зрителей завела новый мем: что Костя — единственный человек, с которым дружит вся нечисть, и что его надо отправлять парламентёром ко всем духам подряд.

Поздно вечером, когда страсти улеглись и ошпаренные пили чай с подорожником на спинах, через забор раздался ехидный старческий голос. Это был сосед Кузьмич, которого, как и всю деревню, подняли на ноги Тёмины вопли.

— Живые? — осведомился он, подходя. — Орали-то так, будто режут. Банник погонял, угадал? — Он оглядел красные физиономии и хмыкнул в усы. — Эх, городские. Лезете, не спросясь, во всё подряд, как слепые котята. Так и до беды недолго. Банник — это он ещё по-доброму с вами. А полезли бы в лес, али к колодцу не так — там бы вам не полосы на спине были. — Кузьмич покачал головой и вынес вердикт: — Нет, не дело. Надо вас, дурней, уму-разуму учить, покуда вы тут себя не угробили. Завтра приходите ко мне. Расскажу, с кем тут живёте и как с ним ладить. А то снимаете вы своё кино, а правил не знаете. Так нельзя.

И ушёл в темноту, оставив пятерых городских осмысливать, что у них, кажется, появился учитель.

Глава 5

Наутро, присмиревшие после бани, все пятеро явились к Кузьмичу. Изба его стояла через два двора — крепкая, ухоженная, ладная, полная противоположность их кривому Теремку. Двор выметен, поленница — загляденье, скотина сыта, всё на своём месте. Чувствовалось: хозяин знает, что делает, и не первый десяток лет.

Кузьмичу было под семьдесят. Родился он в Овражье, прожил тут всю жизнь и оставался последним, кто зимовал в деревне круглый год, когда дачники разъезжались. Он знал в Овражье каждый двор, каждую тропу, каждую быль — и, как быстро выяснилось, не только про живых.

— Садитесь, — велел он, выставляя на стол чай и сушки. — Слушайте. А ты, — он покосился на Тёму, уже наставившего телефон, — камеру-то убери. Не люблю я это.

Тёма убрал. Скрепя сердце.

— Значит, так, — начал Кузьмич. — Вы думаете, купили пустой дом в пустой деревне и теперь хозяева. Это вы зря думаете. Деревня старая. Дома старые. А где старое жильё — там, окромя людей, всегда кто-то живёт. И в каждом месте свой хозяин. Дом — домовой, его вы уже знаете, повезло вам, добрый достался, Тихонов. Двор — дворовой, он за скотину да за двор отвечает, его тоже уважать надо, особливо коли живность заведёте. Баня — банник, с ним вы вчера, гы, познакомились. Сарай, овин — там свой. Колодец — там своё. А лес — Кузьмич поднял палец, — лес — особая статья, про лес после поговорим, туда вы пока не суйтесь.

— И вы во всё это верите? — не выдержал Ден. Скептик в нём ещё трепыхался, хоть спина и горела полосами.

Кузьмич посмотрел на него спокойно, без обиды.

— Я не верю, парень, — сказал он. — Я с ними живу. Семьдесят лет. Верят в то, чего не видали. А я видал. И ты вчера видал, по спине-то получил. Веришь, нет — а полосы есть. Так что давай так: ты в свою науку верь сколько хочешь, а правила мои соблюдай. Я ж не прошу тебя в чудо верить. Я прошу: делай, как сказано, и беды не будет. Это как — он подыскал слово для городского, — как техника безопасности. Не понимаешь, как ток бьёт, а провод оголённый не трогаешь. Вот и тут так же.