Лиза Гамаус – Развод. Пульс (не)нормальный (страница 2)

— Ты права, дорогая. Анализы у тебя хорошие. Но репродуктивная система — штука сложная. Знаешь, у нас в клинике был случай: женщина пять лет лечилась, а потом выяснилось, что у неё аутоиммунный фактор. Мы его просто не искали. Может, и у тебя что-то такое…

— А может, у тебя? — спрашиваю я прямо, даже немного огрызаюсь.

Он на секунду замирает. Затем смеётся — громко, искренне, как будто услышал лучшую шутку года.

— Наташа, я репродуктолог. Моя спермограмма как у космонавта.

Я не спрашиваю, зачем космонавт сдаёт спермограмму. Я просто киваю. Потому что знаю: он врёт. Не по голосу — по руке. Его левая рука лежит на моей талии, и я чувствую, как подрагивают пальцы. Каждый раз, когда он врёт, левая рука выстукивает дробь. Думает, я не замечаю.

Он целует меня в висок. Поцелуй пахнет виски и ноотропной гадостью. Я принимаю его как данность. Как дождь в июне.

В этот момент свет моргает три раза.

— Дамы и господа, — голос из динамиков принадлежит диджею, — встречайте хозяйку этого храма! Вероника Бром!

Я слышу её раньше, чем вижу. Каблуки цокают по бетонному полу с идеальной частотой — не спеша, с расстановкой, как метроном, задающий ритм всему залу. Публика расступается.

Она выходит из-за колонны, и первая мысль, которая приходит в голову: кукла. Не потому, что у неё неестественное лицо или пластические операции. Нет. Просто в ней слишком много симметрии, слишком много завершённости.

Белое платье с разрезом до середины бедра. Каждый шаг обнажает ногу, которая выглядит так, будто её рисовала нейросеть.

Волосы светлые, длинные, но не рассыпаются — лежат как дорогая ткань. Глаза... я не могу разобрать цвет издалека, но чувствую: они смотрят только на нас. На меня. На Никиту.

— Наташа, — Вероника подходит ближе, и я замечаю, что она улыбается, но уголки губ не поднимаются. Улыбка с непонятным подтекстом. — Я вас заждалась.

Она знает моё имя? Откуда? Я не помню, чтобы мы были знакомы. Вероника протягивает руку — тонкие пальцы, холодный металл браслета. Ладонь у неё сухая и твёрдая, как у человека, который привык ничего не выпускать.

— Вероника, — представляется она, хотя и так понятно. — Я большой поклонник вашей работы, Наташа. Ваша «Аура» творит чудеса, просто у нас контракт с «Пересом». Одна моя знакомая… впрочем, неважно.

— Спасибо, — говорю я, но в голове уже щёлкает первый звоночек. Откуда у хозяйки биохакерского клуба такие познания в ивент-бизнесе, чтобы знать про наше не очень большое агентство по архитектуре мероприятий? Да еще и знает моё имя, как будто я какая звезда презентаций.

Она переводит взгляд на Никиту. И тут я замечаю то, что заставит меня потом прокручивать этот момент снова и снова.

Никита меняет лицо.

Я вижу, как его скулы становятся острее, потому что он сжимает челюсть. Как его зрачки расширяются. Страх? Узнавание?

Его рука, которая только что лежала на моей талии, дёргается и уходит в карман брюк. Пальцы сжимаются в кулак. Я вижу его кулак даже сквозь ткань.

— Доктор Стрельцов, — Вероника кивает ему с лёгким наклоном головы. — Наслышана. Ваша клиника «Сириус» делает блестящие вещи.

— Благодарю, — голос Никиты какой-то севший, будто он только что поднялся пешком на десятый этаж. Он прочищает горло. — Приятно, когда работу замечают.

— О, я замечаю всё, — Вероника улыбается теперь шире, и мне становится неуютно. — Кстати, доктор, мне нужна срочная консультация. Есть один вопрос… медицинский, естественно. Я давно хотела с вами проконсультироваться.

Никита бледнеет. Я вижу это отчётливо, несмотря на полумрак клуба. Его лицо становится серым, как бетонные стены. Он открывает рот, но не издаёт ни звука. Секунда. Вторая. Потом он хрипло произносит:

— Конечно. Если вам нужна консультация. Жду вас завтра у себя. В девять.

— Отлично, — Вероника кивает и снова поворачивается ко мне. — Наташа, вы потрясающе выглядите. Платье — огонь. Не обращайте внимания на этих снобов с их брендами. Вкус не купишь.

Что? Она мне уже говорит, что всё знает про меня, или на что-то намекнула?

Вероника Бром уходит так же плавно, как появилась. Цок-цок-цок. И зал снова наполняется музыкой, но для меня она теперь звучит иначе — как тревожный сигнал.

Я смотрю на Никиту. Он вытирает лоб платком. На виске пульсирует вена.

— Никит, — говорю я тихо, почти шёпотом. — Ты её знаешь?

— Нет, — отвечает он слишком быстро. — То есть… она пациентка. Была. Один раз. Давно.

Похоже, врёт.

— И что ей нужно в девять утра?

— Не знаю, — он отводит взгляд. — Консультация. Наташ, давай уйдём? Мне что-то нехорошо.

Мы выходим на улицу, и я вдыхаю ночной летний воздух Москвы. Пахнет бензином, пылью и цветами с клумб.

— Поехали домой, — Никита берёт меня за руку.

Его ладонь ледяная.

Глава 2. Я сказал нет

Наташа

Возвращаемся из «Феникса» около часа ночи.

Голубое ноотропное шампанское всё ещё шипит в голове. Оно не было таким уж безобидным, как могло показаться.

Картина с прозрачной беременной женщиной стоит перед глазами. Стеклянный живот. Ребёнок внутри. Он слышит всё. Даже то, что мать перестаёт верить в любовь.

Я скидываю туфли в прихожей и прохожу на кухню заварить ромашку. Папа приучил с детства. «Ромашка не решит твоих проблем, но создаст иллюзию, что они решаемы», — вспоминаю его слова.

Никита заходит следом, молча садится на стул, расстёгивает одну запонку и сразу сдвигает рукав рубашки до локтя. Пиджак бросил где-то по ходу.

— Хорошая была вечеринка, — говорит он, чтобы что-то сказать.

Мне кажется, он какой-то заискивающий, угождающий. Идея сходить на эту вечеринку была моя, и он как бы подтверждает, что я правильно сделала, что приняла приглашение и потащила его с собой. На самом деле, меня шеф попросил сходить к конкурентам по оформлению.

На Никиту это непохоже — такое полное согласие. Он всегда придирается. Особенно ко мне, а тут расплылся.

— Никит, — я поворачиваюсь к нему. Стою у столешницы и вожусь с заварочным чайником. — Я хочу, чтобы ты прошёл полную диагностику.

Я колеблюсь: поднимать опять этот разговор на ночь глядя или нет? Но вот это его решение «отложить на год» не даёт покоя. Как будто речь идёт о поездке на море. Мало ли что может случиться за год.

Он замирает. Рука застывает над второй запонкой.

— Что, прости?

— Ты слышал. Я не шучу. Четыре года мы пытаемся завести ребёнка. Я здорова. Ты говоришь, что у тебя всё в порядке. Но я вижу только те твои анализы, которые ты мне показываешь. А ты показываешь мне не все. Я хочу настоящую диагностику. Сперму, гормоны, генетику. Всё. Я хочу её видеть.

— Наташ, ты серьёзно? — он поднимает голову, в глазах холод. — Мы уже обсуждали это. Я репродуктолог, я прекрасно знаю свою репродуктивную систему.

— Тогда почему ничего не получается?

— Потому что, может быть, проблема не в нас, а в стрессе? В твоей бесконечной работе? В том, что ты ночами сидишь над своими проектами?

— Не переводи стрелки, — мой голос становится тише, но твёрже. — Я говорю о тебе. Диагностика не такой уж великий труд и подвиг. Сдай анализы в хорошей частной компании. Они дадут стопроцентный результат.

— Ах, вот оно что, — Никита встаёт. — Ты мне не доверяешь? Ты думаешь, я вру? После всего, что мы прошли?

— Я не говорю, что ты врёшь. Я говорю, что ты можешь ошибаться.

Мне это совсем не нравится, и разговор у нас нервный и чреватый неизвестно чем.

— Я врач, Наташа. И не просто врач, а лучший репродуктолог в этом городе. — Никита нервничает.

— Ты о чём? Ты боишься проходить диагностику. Почему?

Нет ничего лучше прямого вопроса. Он начинает шагать по кухне. Потом резко останавливается.

— Знаешь что? Мне надоело. Ты постоянно лезешь в мою работу, в моё тело. А я молчу про твоего Игоря Шуйского.

Неожиданно. Может, голубое шампанское так сработало?

— Шуйский? Мой шеф? А он-то здесь при чём?