Лиза Гамаус – Инга Ирисы ИЗМЕНА (страница 2)

— Илья, — шепчу я в подушку. — Идиот. Ты даже не знаешь, что я тут тону.

Подушка молчит. Дом молчит.

— Обряд воссоединения, — говорю я вслух, вытирая нос рукавом. — Слышь, баритон! Сказал бы, где этот обряд проводят. Я бы записалась.

ГЛАВА 2. Птички

Утреннее пение птиц – это нечто. Лежу и слушаю. Даже рот разъезжается в улыбке. Милашки. Говорят, птицы – это другая цивилизация. Древняя. Потомки динозавров, как никак.

Жалко, Дашка, моя верная подружка, не смогла со мной поехать. У её бабушки день рождения или, может, у деда, не помню. Сейчас бы вместе сидели в цветущем саду и пили кофе со сливками. Доставку с продуктами уже привезли, не на дроне, правда. Это я так, прыскаю ядом в никуда. От слова «дрон» меня всегда колбасит. Потому что дроны – это Илья. А Илья – это боль. Такая вот ассоциативная цепочка, достойная первокурсницы-психолога, но я-то без пяти минут готовый урбанист, так что простите.

Дашка всё про меня знает. А я про неё. У неё никогда не было таких душераздирающих воплей, как у меня, хотя они с Гришей то ссорятся, то мирятся. Справляются, короче, без особого экстрима. А у меня экстрим.

Звонок. Дашка. Легка на помине.

— Ты как? – начинает она издалека. Знаю этот тон. Сейчас будет что-то, после чего мне захочется её придушить, а потом обнять.

— А что? – не ведусь. Симулирую равнодушие.

— Мы тут подумали… – юлит Дашка. – А давай устроим шашлычки, песенки попоём, танцульки. Чё даче пропадать в такую погоду? Всю жратву купим сами, – говорит и замолкает. Ждёт. Закусила губу.

— Какие танцульки? С кем? – уточняю я, хотя сердце уже ёкнуло. Оно у меня вообще последнее время ёкает по любому поводу.

— Да мы, это… хотели с собой… ну, Виталика взять, Мишку, Жанка вот тоже хочет…

— Сколько вас там?

— Ну, человек шесть-семь, все наши. Да мы в дом-то не пойдём, мы в беседке посидим, в туалет только, если что, – продолжает подруга.

Я молчу. В голове щёлкает: «все наши» — это значит, что она позвала и… нет, не может быть. Откуда он возьмётся? Он даже не знает, где моя дача. Или знает? Я ему показывала фотографии прошлым летом. Мы сидели в какой-то кафешке, разговаривали про моих родителей, у меня папа строит мосты, инженер-конструктор, и я листала галерею. Он тогда сказал: «Красиво, хочу с тобой приехать». Не приехал. Не успели.

— Инга, ты слушаешь? – Дашка вырывает меня из картинки. Глаза опять на мокром месте. Я тру их рукой – не хватало ещё разреветься перед завтраком.

— Слушаю. Не хочу я никаких шашлыков. Я цветы приехала поливать, а не вечеринки устраивать.

— Да ладно тебе, – голос у неё становится вкрадчивым, почти мурлыкающим. – Ты же одна с ума сойдёшь. Затоскуешь. Мы тихонько. Мангал, угольки, мясо пожарим, выпьем по чуть-чуть. Никто твои ирисы не вытопчет.

— Кто именно приедет? – перебиваю я. Голос звучит ровно, а сердце уже колотится.

Дашка вздыхает. Я её знаю. Она что-то задумала. И это «что-то» имеет рост 185, карие глаза и специализацию по беспилотным системам.

— Ну… я, Гриша, Миша, Виталик, Жанка с Артёмом… и ещё один человек, – выдыхает она скороговоркой, как будто если быстро, то я не замечу.

— Кто? – жму я.

— Не бей, ладно? – просит она. – Илья. Он написал мне вчера, спросил, как ты. А я сказала, что ты на даче одна, и что мы собираемся. Он молчал, а потом говорит: «Можно с вами?» Я растерялась, но подумала… Инга, вам надо поговорить. Полгода прошло. Вы оба маетесь.

Ага, конечно. Позвонил ей точно тогда, когда я на даче одна. Совпадение какое!

— Ты… – у меня перехватывает дыхание. – Ты пригласила моего бывшего на мою дачу? Без моего разрешения?

— Он не бывший, он Илья, – тихо говорит Дашка. – И ты его не забыла. И он тебя. Я знаю.

Закрываю глаза. В ушах шумит. Птицы за окном вдруг становятся противными, громкими, наглыми. Предатели. Только что были милашками, а теперь – стая озлобленных птеродактилей.

— Когда вы приедете?

— Сегодня, к вечеру. Часам к пяти. Мы всё привезём. Ты только калитку открой.

— Я подумаю, – говорю я и сбрасываю звонок.

Думать не о чем. Я в панике. Я бегаю по дому, хватаю вещи, переставляю их с места на место. Смотрю в зеркало – лицо бледное, кожа сухая, под глазами круги, голова взъерошенная. Вчера я ревела в подушку, сегодня буду делать вид, что мне всё равно? Перед ним? Перед Ильёй, который умеет читать меня, как открытую книгу? Причём книга эта написана на языке, которого я сама не знаю.

Пытаюсь перезвонить Дашке, сказать «нет, отмените всё», но палец зависает над кнопкой. И внутри, в самом низу живота, разливается странное тепло. Я не хочу, чтобы он приезжал, и хочу одновременно. Это тошнотворное чувство знакомо: оно было, когда я шла на первый экзамен, когда прыгала с вышки в бассейне, когда впервые сказала ему «люблю».

Я не звоню.

Что надеть? Сначала джинсы и футболка – слишком просто и тускло. Он не любит джинсы и обычные футболки. То есть любит, но на мне – нет. Или я это придумала? Платьев на даче нет. Если б знать, что у меня будут такие гости. Я открываю мамин шкаф – там висит что-то бежевое, мешковатое, с большими пуговицами. Нет. Смотрю дальше. В итоге выбираю светлые льняные шорты и тонкий мамин хлопковый свитер оверсайз. Совсем новый. Только бы пятно нигде не поставить, проблем не оберёшься потом.

Волосы распускаю – он любит, когда они рассыпаются по плечам. Потом собираю в хвост – не надо ему угождать. Потом снова распускаю. Потом делаю пучок. Потом снимаю пучок. Голова не работает. Гормон гуляет, где вздумается, свободно и беспрепятственно. Я бы на его месте взяла и вышла из этого организма нафиг, но ему, чувствую, весело.

За час до их приезда выхожу в сад. Поливаю ирисы, хотя мама просила только завтра, подметаю беседку, переставляю стулья три раза. Всё, чтобы занять руки. Чтобы не стоять у окна и не всматриваться в дорогу. Птицы теперь молчат. Ветра нет. Тишина такая, что слышно, как внутри меня что-то скрежещет. Мысли вперемежку с нервами.

Первыми приезжают Дашка и Гриша. Дашка рыжая, с длинными прямыми, как солома, волосами, зелёными глазами и маленьким носиком. Красотка. Немного полновата, но не всем же нравятся такие худые карандаши, как я. Выпрыгивает из машины, обнимает, шепчет на ухо. От неё пахнет корицей и чем-то сладким.

— Ты только не нервничай. Он не знал, что я тебя не спросила. Думает, ты в курсе.

— Дашка, ты дура, – говорю я спокойно. – Но уже поздно. Меня не спросила, ему наврала. Откуда у тебя столько смелости, только? Я с тобой потом поговорю.

Она подмигивает. Не боится. У неё иммунитет к моей злости. Виновато улыбается – так я и поверила – и убегает помогать остальным. Я знаю, она всё организует – мангал, мясо, посуду, музыку, питьё. Мне не надо будет об этом думать. Она хочет мне помочь, искренне и по-настоящему. И не потому, что я ей сто раз помогала, выручала с деньгами, а папа устроил её маму к очень хорошему кардиологу, и она практически выздоровела. Это всё так, но она и без этого бы мне помогала – тот самый случай, когда женская дружба знает, где кончается её поле деятельности, и где те самые буйки, за которые заплывать нельзя. Дашка умеет нырять, и не тонет. В отличие от меня.

Подъезжают Виталик с Мишей, тащат пакеты с мясом, углём, пиво. Гриша в шортах-карго и панаме – выглядит как турист, заблудившийся в Подмосковье. Миша в неизменной чёрной толстовке, даже в такую жару. Жанка с Артёмом приносят гитару. Жанка сегодня в сарафане с подсолнухами. Платьица и сарафаны – это её фишка. Она наша с Дашкой однокурсница. Артём тащит колонку. Я здороваюсь со всеми, улыбаюсь. Внутри я – натянутая струна.

И тут я вижу его.

ГЛАВА 3. Спросить можно?

Серебристая машина. Я узнаю её сразу. Илья открывает дверцу и выходит из-за руля. Он в светлых джинсах и белой рубашке на выпуск с закатанными рукавами – элегантный, как всегда, несмотря на простоту. Волосы чуть длиннее, чем полгода назад. И ещё – он похудел. Или мне кажется. Смотрю на него через прутья забора.

Он закрывает дверь, открывает калитку, заходит, обводит взглядом двор. И находит меня.

Сто метров. Сорок. Двадцать. Он идёт медленно, а я стою как вкопанная. Мои ноги отказываются двигаться. Руки тоже. Я вообще, кажется, забыла, как работает тело. Где-то в районе затылка включилась паника: «Беги! Прячься! Скажи, что у тебя аллергия на бывших!» Но я стою.

Он останавливается в трёх шагах. Я чувствую его запах — тот самый, с примесью дыма и одеколона, который я пыталась найти в магазине, но забыла название. Или не забыла, а вычеркнула специально.

— Привет, Инга, — говорит. Голос ровный, но я слышу в нём хрипотцу. Или мне хочется, чтобы там была хрипотца.

— Привет, — выдавливаю я. Получается сипло, как будто я только что выкурила пачку, а я вообще не курю.

— Даша сказала, ты не против, — добавляет он медленно и смотрит мне в глаза.

Вот тут надо сказать: «Уезжай, я не Даша». Или: «Нет, оставайся, давай поговорим».

Но рот молчит. Я смотрю на его скулы, на то, как рубашка облегает плечи, на знакомые руки с длинными пальцами. Помню, как эти пальцы однажды заправляли прядь мне за ухо. И как я тогда подумала: «Вот оно, счастье». Наивная.

Пауза затягивается. Птицы тоже ждут, что я скажу. А я ничего не говорю. Просто смотрю. И он смотрит. В его глазах что-то тёплое и осторожное, как будто он подошёл к дикому зверьку и боится спугнуть.