Лиза Гамаус – Инга Ирисы ИЗМЕНА (страница 3)

«Где же ты был полгода, можно поинтересоваться?» - кричит подсознание вместе с сознанием и со всеми моими я.

— Оставайся, но между нами есть тёмная комната, — вылетает у меня. Нашла наконец, что сказать.

— Я давно готов зажечь там свет, — он почти смеётся.

— Тебе что-то мешало сделать это, скажем, пару месяцев назад?

Чувствую, если продолжу разговор, до добра это точно не доведёт. Надо успокоиться.

Илья открывает рот, чтобы ответить, но я не даю ему говорить:

— Прости, это не так уж важно. Проходи в беседку. Я не готова. Не будем ничего ворошить. Просто вечер с друзьями.

Тут откуда ни возьмись появляется Дашка. Следила, что ли.

— Илья Петрович, ты не поможешь ребятам с мангалом, а то Мишка руку обжёг.

Илья старше всех, и мы часто называли его по имени отчеству, а ему нравилось.

— Как обжёг? – вскрикиваю я, — у меня же есть аптечка, пантенол и всё такое.

— Да я за этим и пришла, — заливает Дашка.

Сто пудов Мишка никакую руку не обжёг, но Илья уже идёт в сад к беседке, бросив на меня пронзительный взгляд, который стреляет прямо в сердце. Ясное дело.

Я выдыхаю. Кажется, я не дышала всё это время. Лёгкие горят. Чувствую, как коленки хотят согнуться.

— Дыши, — шепчет Дашка мне на ухо. — А то посинеешь.

— Я дышу, — шепчу в ответ.

Со стороны, наверное, я вызываю жалость. Хорошо, что кроме Дашки никто не видит. Надеюсь.

Соберись, Инга!

Мы сидим в беседке. Она невероятно удобная: плетёные кресла и диванчик с мягкими подушками, несколько низких столиков, антимоскитные лампы, кулер с водой, два выхода. Папа строил, а мама занималась остальным.

Кто-то жарит шашлык, кто-то играет на гитаре, кто-то пьёт пиво. Разговоры цепляются один за другой. Мы все знаем друг дуга несколько лет, и нам всегда есть, о чём поговорить. Я сижу на диване, рядом Дашка, она что-то щебечет про свою работу, но я не слышу.

Илья расположился напротив, у мангала. Переворачивает шампуры, подкладывает дрова, шутит с Жанкой, делает вид, что занят. Я делаю вид, что смотрю на закат. Закат розовый, красивый, как открытка. Где-то лают собаки – сначала одна, потом другая, потом третья. С разных концов посёлка. У них вечерний «созвон» – как прошёл день.

Дашка продолжает трындеть, не давая мне уйти в себя. Сводница.

Краем глаза вижу, как он отходит от мангала и садится внутрь, на скамейку, поднимает голову и смотрит на меня. Не отрываясь. Секунда, две, пять. Я не отвожу взгляд. Внутри — пустота и звон одновременно, как будто кто-то ударил в колокол. Он первый отворачивается. И я выдыхаю. Снова.

Зная его характер, он долго играть в переглядки не будет и перейдёт к тому, за чем приехал. Вот только за чем? Мириться?

В какой-то момент Дашка, Жанка и Гриша уходят в дом за добавкой. Артём с Мишей и Виталиком курят в стороне — у них какой-то свой разговор про крипу. У Мишки и правда перевязана рука женским носовым платком, но, думаю, что это бутафория.

В беседке остаёмся только мы — я и он. Метра три между нами. И тишина.

Он поворачивается ко мне. Ближе, чем был. Я чувствую запах дыма и его знакомого одеколона.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит он. Банально, плоско, но мне достаточно, мне другого не надо.

— Спасибо, — отвечаю я. — Ты тоже. — Я несу чушь, мне несвойственную. Инга, ты учишься на урбаниста, у тебя диплом, ты умеешь говорить. Нет, не умею.

И замолкаем. Слова застревают. Я хочу спросить: «Кто была та журналистка? Ты спал с ней? Почему ты не искал меня? Почему ты здесь? Ты скучал? Ты меня ещё любишь?» Но вместо этого я смотрю на свои руки, на облупившийся лак на указательном пальце.

- Я уезжаю, - вдруг говорит он, - хотел тебя увидеть перед отъездом. Думаю, уеду надолго.

- А спросить можно? – щурюсь я.

- Нужно.

- Ты проститься приехал? – я не спрашиваю, куда он собрался. В голове каких только мыслей нет в наше непростое время.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать. Я вижу, как он набирает воздух. И в этот момент возвращается Дашка с оравой. Беседка снова наполняется шумом, смехом, звоном посуды. Кто-то уронил вилку. Кто-то запел. Илья замолкает. Отворачивается. И больше не смотрит на меня до самого вечера.

Я сижу и думаю: «Как мне понимать то, что он только что сказал?».

Всё как в тумане, то есть что-то происходит, но меня не касается, я не участвую в разговорах, я не пою, не танцую. Он тоже не танцует.

Гости начинают разъезжаться. Дашка обнимает меня на прощание, шепчет:

— Ну как?

— Никак, — отвечаю я.

— Завтра поговорите, — уверенно заявляет она. У неё всегда всё просто. «Завтра поговорите», «всё наладится», «ты у меня красавица». Хорошо быть Дарьей.

Она садится в машину, машет мне рукой. Один за другим уезжают Гриша, Миша, Жанка, Артём, Виталик. Остаётся только Илья. Он стоит у своей машины, не садится. Смотрит на дом. На меня.

— Инга, — говорит он.

ГЛАВА 4. Мячик

— Инга, — говорит он.

— Что? — получается резче, чем хотела. Голос садится, будто я накричалась, хотя я почти молчала весь вечер.

— Возможно, мы будем сожалеть, что не смогли понять друг друга.

Он произносит это так спокойно, так рассудительно, как будто мы на совещании. Как будто речь идёт о сроках сдачи проекта, а не о нас. Меня накрывает волной всемирного потопа. Той самой, которую я сдерживала полгода.

— Ты что, не помнишь, почему я ушла?

Вместо того, чтобы сказать что-то человеческое, он вдруг выдыхает и начинает:

— Я звонил тебе. Тридцать, сорок раз, уже не помню. Ты сбрасывала или молчала. Потом написала: «Всё кончено. Не ищи меня» Я вделал ещё попытку через месяц. Ты помнишь это? Ты не дала мне ничего объяснить.

— А что ты собирался объяснять? — я чувствую, как начинает гореть лицо. — Что ты пропал на полгода? Что я должна сидеть и ждать, пока ты соизволишь вспомнить, что у тебя есть девушка? — я не собираюсь оправдываться. Он виноват. Он пропал. Хотел бы – нашёл из-под земли. Вот сегодня же нашёл.

Он молчит. Смотрит в сторону. Это бесит ещё больше.

— Я думал о тебе. Всё это время. У меня никого нет.

— А она? Растворилась? Я её придумала? Ваши фото в сетях сама запостила? Интервью на крыше, о котором ты мне ничего не рассказал.

Молчание. Губы сжаты.

— Я полгода прокручивала эти фотографии в голове. Я полгода не спала, не ела, ходила в универ с температурой, лишь бы не думать и не оставаться дома. И теперь ты приезжаешь, сваливаешься из пространства и говоришь, что уезжаешь. Приехал проститься. А я должна просто взять и понять? Почему я должна всё прощать и забывать, Илья?

— Я не прошу прощать, — тихо говорит он. — Я прошу услышать.

— Я слушаю. — Развожу руками. — Говори.

Смотрит куда угодно, только не на меня. Мужики не любят, когда их припирают к стенке, особенно такие, как он. И я понимаю: он не скажет. Ни про журналистку, ни про отъезд, ни про то, почему не искал. Он умеет молчать так, что это громче любых слов.

— Я устала, — говорю я. — Правда. Если ты приехал только для того, чтобы сказать «мы будем сожалеть» — скажи. Я запомню. И поеду дальше.

— Зачем ты так? — Он делает шаг ко мне. Чувствую его запах, от которого кружится голова. — Ты думаешь, мне легко?

— А мне? — я не отступаю. — Мне легко, по-твоему? Я хотела спросить: ты скучал? Ты меня ещё любишь? Но ты не идёшь мне навстречу. Ты говоришь загадками. Ты уезжаешь, не сказав куда. Надолго. А я что? Должна гадать? Ждать? Снова?

Он открывает рот. Закрывает. И вдруг, не глядя на меня, говорит:

— Я не могу тебе сказать, куда. Контракт. Арктика. По работе.