Лиза Бетт – Между нами пропасть (страница 2)

– Я вижу. И слышу, – смотрю на девушку. – Ты им что должна?

– А тебе-то что? – выпаливает она, сверкнув глазами. Голос хриплый, но красивый. – Иди своей дорогой, придурок!

Уголок моего рта дёргается. Наглость отчаянная, почти красивая в своей самоубийственности.

– Сумму, – говорю кожанке.

– Сто пятьдесят, – тот быстро сориентировался, поняв, что можно решить вопрос с выгодой.

Не торгуюсь. Киваю Глебу. Тот выходит, вручает кожанке толстую пачку купюр. Тот пересчитывает, ухмыляется.

– Повезло тебе, Яна… – бросает на девушку грязный взгляд. – Смотри, при следующей встрече может не повезти…

– А ты смотри, как бы я тебе по яйцам не приехала в следующий раз! – огрызается она.

Кожана, брезгливо фыркнув, машет рукой. Они садятся в машину, разворачиваются и уезжают. Остаёмся мы вдвоём с этой взъерошенной дикаркой под хлещущим дождём.

Она вытирает рот тыльной стороной ладони, смотрит на меня с нескрываемым презрением.

– Ну что, герой? Ждёшь «спасибо»? Не дождешься. Деньги свои списывай в убыток. Я их не просила.

– Я и не собираюсь их списывать, – спокойно говорю я. – Теперь ты должна их мне.

Она замирает.

– Катись к черту! – она тянется к ручке двери.

– Глеб, – говорю я, не повышая голоса.

Водитель мягко, но неотвратимо блокирует ей путь к машине.

Она сжимает кулаки, дыхание становится частым-частым. Карие глаза выжигают во мне дыру. Ненависть исходит от неё волнами. И что-то ещё… дикая, необузданная сила.

Медленно, будто каждое движение даётся с невероятным усилием, она открывает дверь «Бентли» и плюхается на заднее сиденье. Запах дешёвых духов и ярости заполняет салон.

Сажусь рядом. Машина трогается.

– Яна, да? – спрашиваю я, глядя прямо перед собой.

– Пошёл ты, – выдавливает она, уставившись в окно. Больше ничего не отвечает. Но я вижу, как сжались её плечи под мокрой розовой ветровкой. Как дрогнула нижняя губа, прежде чем она её закусила до крови.

Откидываюсь на сиденье. Скука куда-то испарилась. В воздухе пахнет грозой, мокрым асфальтом и обещанием большой, увлекательной войны. А я всегда любил выигрывать войны.

Особенно против тех, кто смотрит на меня глазами, полными ненависти и несломленной гордости.

Глава 3

Я сижу в «Бентли», прижавшись к холодному стеклу. Оно прозрачное и чистое, но чувствую я себя так, будто нахожусь в клетке. Ее железные прутья опутывают пространство вокруг, я не могу выбраться наружу, и все, что мне остается – это смотреть по ту сторону и жалеть, что именно он ехал по этой дороге сегодня. Будь на его месте кто-то другой, возможно мне удалось бы уйти от тех верзил. Уйти и скрыться. Не быть должной… Но все карты спутал этот… Бандит с личным водителем.

От него исходит тихое тепло и запах дорогого дерева, кожи и чего-то неуловимого, мужского, властного. Я стараюсь дышать как можно тише, как можно меньше. Занимать меньше места. Мне кажется, если я буду вести себя как призрак, он, может быть, забудет обо мне. Хотя уже знаю – нет. Не забудет. Его внимание – тяжёлое, ощутимое – висит в воздухе салона, как напряжение перед грозой.

Мы едем куда-то. Город за окном мелькает незнакомыми, слишком чистыми, слишком яркими улицами. Я не знаю, куда. Это неизвестность сжимает мне горло холодными пальцами. В тюрьму знаешь, куда везут. Здесь – нет.

Он молчит. Его молчание громче любого крика. Оно заполняет собой всё пространство, давит на барабанные перепонки. Я украдкой, под прикрытием мокрой пряди волос, бросаю на него взгляд. Его профиль резко высечен в полумраке салона. Сильный подбородок, прямой нос, брови, сдвинутые в лёгкой задумчивости. Он не выглядит злым. Он выглядит… сосредоточенным. Как инженер перед сложной схемой. И я – эта схема. Неисправная, проблемная.

От этой мысли внутри всё холодеет. Я не человек для него. Я – «проблема». Вещь, которую нужно починить или утилизировать.

Машина плавно съезжает с широкой улицы и ныряет в тихие, тёмные переулки, застроенные не домами, а… особняками. За высокими заборами, в глубинах участков, мерцают одинокие огни. Здесь пахнет не городом – деньгами. Тихими, старыми, железобетонными деньгами.

«Бентли» останавливается у массивных чёрных ворот. Они бесшумно разъезжаются. Мы въезжаем, и ворота смыкаются за нами с мягким, но окончательным щелчком. Ловушка захлопнулась.

Передо мной вырастает не дом – крепость. Большая, холодная, из тёмного камня и стекла. В ней горят несколько окон, но свет из них кажется нежилым, декоративным, как витрина. Ничто не кричит о том, что внутри есть жизнь.

Глеб, кажется так зовут верзилу-водителя, открывает мне дверь. Холодный ночной воздух бьёт в лицо. Я вылезаю, поскальзываясь на мокром гравии подъездной дорожки. Мои кроссовки хлюпают. Я чувствую себя грязным, мокрым пятном на этой безупречной картине.

Он выходит с другой стороны, не оглядываясь, идёт к дубовой двери. Его пальто развевается за ним. Он знает, что я последую. У меня нет выбора.

Я иду, волоча ноги, стараясь не смотреть по сторонам. Вхожу вслед за ним в дом. Внутри пахнет чистотой, воском для паркета и пустотой. Всё огромно, высоко, бездушно. Ни одной лишней вещи. Ни одной фотографии. Как в дорогом отеле, где никто не живёт по-настоящему.

– Вон там, – его голос, гулкий в этом пустом холле, заставляет меня вздрогнуть. Он кидает короткий взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж. – Твоя комната. Не бардачить. Утром в семь завтрак. Опоздаешь – останешься голодной.

Его тон ровный, инструктивный. Как будто он инструктирует нового сотрудника по технике безопасности. Меня это злит до дрожи. Я прохожу мимо него, нарочито громко топая мокрыми подошвами по зеркальному паркету, оставляя за собой грязные следы. Мой маленький, жалкий бунт. Я с силой хлопаю дверью комнаты, в которую зашла.

И замираю, прислонившись спиной к дереву. Тишина. Глухая, давящая тишина этого дома обволакивает меня. Сердце колотится где-то в горле. Что теперь? Что он со мной сделает? Заставит мыть полы? Чистить его туфли? Или… что-то ещё? В голове проносятся самые тёмные сценарии, и от них становится тошно.

Комната… она красивая. Слишком красивая. Большая кровать с белоснежным бельём, огромное окно, свой собственный санузел с блестящей сантехникой. Всё кричит о роскоши, в которой я никогда не жила. И от этого становится ещё страшнее. Это не комната. Это клетка. Просто очень дорогая.

Я скидываю мокрую ветровку на идеально заправленную кровать, пачкаю её. Потом медленно стягиваю промокшие джинсы и свитер. Стою посреди этой незнакомой роскоши в одном белье, дрожа от холода и страха. Моё отражение в тёмном окне – бледное, испуганное лицо, растрёпанные волосы, синяк под глазом. Я выгляжу как призрак, забредший не в тот дом.

Что будет завтра? Что будет через неделю? Я не знаю. Я ничего не знаю. Вся моя жизнь, всё моё жалкое, но хоть какое-то предсказуемое существование осталось там, в дожде, у разбитой «Тойоты». Здесь – только он. Этот человек со стальными глазами и тихим, неумолимым голосом.

Я заползаю под одеяло, не решаясь даже принять душ. Ткань холодная, гладкая, чужая. Я сжимаюсь в комок, стараясь стать меньше. Глупо надеяться, что если я буду очень тихой и очень маленькой, он забудет, что я здесь. Но другой надежды у меня нет.

Из-за стены доносится приглушённый звук – его шаги. Твёрдые, уверенные. Он ходит по своему кабинету. Он думает. Возможно, думает обо мне. О своей новой «проблеме».

Я закрываю глаза и закусываю губу до боли, чтобы не заплакать. Слёзы – это роскошь, которую я не могу себе позволить. Они – признак слабости. А слабых здесь, в этом мире из стали и стекла, ломают первыми.

Завтра в семь. Завтра начнётся что-то новое. Что-то страшное. И единственное, что у меня есть, – это моя злость. Хрупкая, тлеющая искра где-то глубоко внутри. Я должна беречь её. Это моё единственное оружие в предстоящей войне, правила которой я ещё даже не знаю.

Глава 4

Утром она не вышла к завтраку. Семь часов. Семь пятнадцать. Семь тридцать. Время – дисциплина. Первое правило, которое она нарушает.

В восемь я открываю дверь её комнаты. Она спит. Сжавшись калачиком на краю огромной кровати, как будто боится занять слишком много места даже во сне. Её грязная одежда бесформенным пятном лежит на полу около кровати. Там же валяется ее розовая ветровка. У девочки по-прежнему грязная голова, на лице следы запекшейся крови, синяк на белой коже. Она не воспользовалась душем. Не надела чистую одежду из шкафа. Пассивное сопротивление. Детское.

Интересно. Большинство на её месте либо рыдали бы, либо уже пытались сбежать. Она же просто… отключилась. Ушла в себя. Но не в сломленность. В экономию сил.

Я подхожу и резко дёргаю одеяло на себя. Хлопок ткани.

– Вставай. Рабочий день начинается.

Она вздрагивает, как от удара током. Глаза открываются мгновенно – карие, сначала мутные от сна, а потом… Бац. И вспыхивают. Из спящего щенка она превращается в ежа – вся колючки, вся ощетинившийся взгляд, весь дикий, немой вызов.

На ней черные хлопковые стринги и короткая майка, явно служащая заменой лифчику. Фигура для такой пацанки неплохая. Грудь – зачетная двоечка, талия тонкая, живот плоский, бедра худые, но с притягательными изгибами. Хмурюсь, раздражаясь на свою реакцию. Обычно предпочитал грудастых и жопастых телок, а не такие плоских подсушенных пацанок, но эта…